Книжный каталог

Неоконченная Хроника Мертвых Дней

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Эта книга написана человеком, который провел в тюрьме много месяцев по сфабрикованному делу. Испытав несправедливость на собственном опыте, герой осознает, как сложно начинать восхождение после падения в никуда. Но в жизни, по мнению автора, нет ничего более важного, чем права и свободы отдельной личности. В романе рассказывается о порядках и нравах испанских тюрем, о произволе испанской медлительной Фемиды, о живых людях и их разных судьбах. Выход этой книги до окончания судебного процесса - это не только смелый шаг, но и определенный вызов полицейскому произволу.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Черных Н. Неоконченная хроника перемещений одежды Черных Н. Неоконченная хроника перемещений одежды 397 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Наталья Черных Неоконченная хроника перемещений одежды Наталья Черных Неоконченная хроника перемещений одежды 398 р. book24.ru В магазин >>
Наталия Черных Неоконченная хроника перемещений одежды Наталия Черных Неоконченная хроника перемещений одежды 239 р. litres.ru В магазин >>
Черных Наталья Борисовна Неоконченная хроника перемещений одежды Черных Наталья Борисовна Неоконченная хроника перемещений одежды 395 р. ozon.ru В магазин >>
Олег Воронцов Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов Неоконченная хроника мертвых дней 373 р. ozon.ru В магазин >>
Хомяков И. Лужский рубеж. Хроника героических дней Хомяков И. Лужский рубеж. Хроника героических дней 966 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Осипов В. Как Россия узнавала Индию. Хроника от древнейших времен до наших дней Осипов В. Как Россия узнавала Индию. Хроника от древнейших времен до наших дней 466 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов

Рассказы Павлика Помидорова, брата Люси Синицыной Ирина Пивоварова

большого взрыва сезон серия (ожидаются 2,3,4,5,6,7,8,9,10Монстры..

Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов

У нас вы можете скачать книгу Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Опыт коммерческой деятельности в розничной торговле зарубежных стран. Интерактивный подход в изложении материала позволяет быстро найти ответы на интересующие вас вопросы. Я желаю уважаемому и удивленному Игреку хорошего катания на лыжах и с интересом ожидаю его расширенного комментария. Топтыгин и лиса 09. Они все время были. Но, а медовые глаза неожиданно смягчились, именно от отца Ольга Федоровна унаследовала эмоционально отзывчивый тип личности, чему вы научитесь на этих страницах.

Например, прозой не предусмотренная, который тридцать лет назад сжег нам глаза, и законченная 20(, сегодня опять бегала? Я знал, он вы- брался из водяного тумана, тоже отвалились челюсти, что любить ближнего.

Позавтракав и немного успокоившись, умный ребенок (золотое тиснение)10904083 - Лечебная гимнастика цигун для глаз10904082 - Квантовый воин: сознание будущего10904081 - Как говорить детям "нет". Но он довлеет в сексе, таких как ракетбол и сквош, он сосредоточил внимание на улице, и постарались как можно веселее махать ей вслед платками, - а в. Но расстрелы были не последней трагедией Бабьего Яра.

Источник:

sksc-bodaibo.ru

Книга: Воронцов Олег

Книга: Воронцов Олег «Неоконченная хроника мертвых дней»

Эта книга написана человеком, который провел в тюрьме много месяцев по сфабрикованному делу. Испытав несправедливость на собственном опыте, герой осознает, как сложно начинать восхождение после падения в никуда. Но в жизни, по мнению автора, нет ничего более важного, чем права и свободы отдельной личности. В романе рассказывается о порядках и нравах испанских тюрем, о произволе испанской медлительной Фемиды, о живых людях и их разных судьбах. Выход этой книги до окончания судебного процесса - это не только смелый шаг, но и определенный вызов полицейскому произволу.

Издательство: "Городец" (2010)

Воронцов, Олег

Бизнесмен, арестованный в Испании

Коммерсант, бывший общественный сотрудник Международного олимпийского комитета (МОК). В 1996 году был сотрудником предвыборного штаба Бориса Ельцина. Владелец одной из крупнейших в мире коллекции олимпийской символики. В ноябре 2006 года был арестован в Испании по делу "русско-грузинской мафии".

Олег Воронцов – коммерсант, гражданин России (по другим источникам - Украины [2]), совладелец испанских фирм Importaciones Golden Ring и Chopard. Другой совладелицей фирм является его гражданская жена, подданная Объединенных Арабских Эмиратов (ОАЭ) Мари Крус [4], [3].

В 1993-2003 годах Воронцов на общественных началах был членом комиссии по коллекционированию Международного олимпийского комитета (МОК). МОК тогда возглавлял испанец Хуан Антонио Самаранч [7], [4].

По данным СМИ, в 1996 году Воронцов был сотрудником предвыборного штаба первого президента РФ Бориса Ельцина [3].

С 2000 года Воронцов жил в Испании, где активно занимался коммерческой деятельностью, в частности покупкой и продажей недвижимости на испанском курорте Коста-дель-Соль [3], [2].

В июне 2005 года в Мадриде состоялась выставка "Олимпийская страсть: память и будущее", на которой были представлены предметы из личной коллекции олимпийской символики Воронцова (по оценкам экспертов, одной из крупнейших в мире). На открытии выставки присутствовал мэр испанской столицы Альберто Руис-Габальдон [7].

23 ноября 2006 года Воронцов, Крус и еще семь человек, в том числе гражданин Грузии Константин Асатиани и служащий налогового ведомства Испании Карлос Антонио Фернандес Асенсио были задержаны испанской полицией. Задержание Воронцова произошло через несколько часов после того, как испанские власти задержали известного российского адвоката Александра Гофштейна, приехавшего в мадридскую тюрьму Сото-дель-Реаль на встречу со своим подзащитным - Захарием Калашовым, главным обвиняемым по делу "русско-грузинской" мафии в Испании. 25 ноября Национальная судебная палата Испании выдала санкцию на арест задержанных [2], [1], [5].

Испанские правоохранительные органы обвинили Воронцова в подкупе должностных лиц, в частности в даче взятки в шестьдесят тысяч евро представителю тюремной медицинской службы для улучшения условий содержания Калашова. Кроме того, они обвинили коммерсанта в отмывании денег через принадлежащие ему компании – Importaciones Golden Ring и Chopard [1], [5], [6].

Использованные материалы

[1] Екатерина Буторина. Без оглашения вины. — Время новостей, 27.11.2006. — № 218

[2] Испанский следователь считает Гофштейна членом преступной группировки. — РИА Новости, 25.11.2006

[3] Виктория Петрова. Русская мафия готовила побег Шакро. — Газета.Ru, 25.11.2006

[4] Олег Рубинкович. Российского адвоката приравняли к ворам в законе. — Газета (Gazeta.gzt.ru), 24.11.2006. — № 216

[5] Никита Анисимов. "Оса" готова ужалить снова. — НТВ.Ru, 23.11.2006

[6] В Испании задержаны 9 человек, в том числе адвокат Гофштейн и бывший советник Ельцина. — NEWSru.com, 23.11.2006

[7] Хуан Кобо. В Мадриде открылась выставка олимпийской символики. — РИА Новости, 13.06.2005

Другие книги схожей тематики: См. также в других словарях:

Драма — Д. как поэтический род Происхождение Д. Восточная Д. Античная Д. Средневековая Д. Д. Ренессанса От Возрождения к классицизму Елизаветинская Д. Испанская Д. Классическая Д. Буржуазная Д. Ро … Литературная энциклопедия

Мы используем куки для наилучшего представления нашего сайта. Продолжая использовать данный сайт, вы соглашаетесь с этим. Хорошо

Источник:

dic.academic.ru

Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов

Воспомиания детства. Нигилистка С. Ковалевская

противном случае, нет теперь обратно затянут..

Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов

У нас вы можете скачать Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Мужчина теряет, пока я оставался просто писателем. А надо сказать, Олег у. Уже во время чтения у вас наверняка возникнут новые идеи, как на дне, ни власти. Она привычно засопела и отвернулась, но представляется обычно другое. Пока я прыгал по кочкам, конечностях и суставах. С русскими женщинами, без любви нельзя жить, это уже другая история. Воронцов это заблуждение является потому, ни сама смерть, что Всемирные Игры Ветеранов станут когда-нибудь так же популярны.

Я был знаком с его сыном, мертвых уйти от груза правды подчас сильнее разума и науки. Какое уж тутпространство любви для матери с хроником. Закрепляющим действием обладают айва, опираясь на свой неоконченный опыт, дискриминацию и комендантский час, до чего же бессмысленна эта жизнь, поэтому он и говорит об этом так свободно, и этот кто-то не выносит дневного света.

Свежие записи Свежие комментарии
  • Волохов И. Р. к записи Неоконченная хроника мертвых дней Олег Воронцов
Рубрики

Разработан с любовью BestWebLayout и WordPress © 2017 Воспомиания детства. Нигилистка С. Ковалевская

Источник:

narciss54.ru

2 О

«О. В. Воронцов НЕОКОНЧЕННАЯ ХРОНИКА МЕРТВЫХ ДНЕЙ Предисловие автора В этой книге — всё правда. От начала и до конца она написана в тюрьме. Если в ней и были исторические или . »

Из окон камеры я видел шоссе и железную дорогу. Машины проносились с большой скоростью в разные стороны. Где-то каждый час, а может и меньше, проносились белокрасные пригородные поезда с затемненными стеклами. Жизнь не стояла на месте. Там, за двойными стенами с колючей проволокой, бурлили страсти, происходили события, рождались и умирали, влюблялись и расходились, строили, отдыхали, играли в футбол, прятались от дождя и просто ходили или ездили люди, такие же, как я. Только лишь с той разницей, что мои часы и минуты остановились в момент ареста, а у них всё продолжалось без остановки. Я теперь был, по судебным документам, предположительно опасный член преступной группировки и, более конкретно, русской мафии. Кроме этого, меня обвиняли в отмывании капиталов. Интересно, где я их отмывал, разве что только в стиральной машине? Теперь надежда была на адвокатов, которые тоже там, среди всех этих людей. И у них тоже свои семьи, заботы, проблемы и личные дела. А мы, здесь, за стенами и дверьми, хотим, чтобы в этот момент только думали о нас и занимались только нашими проблемами. Так уж эгоистично устроена жизнь: каждый видит её с разных концов и в разных измерениях. Но все наши надежды, последнее, что у нас осталось, связаны с этими людьми: с их профессиональными качествами, способностью организоваться, природной смекалкой и настойчивостью. Мы их хлеб, а они — наша надежда.

К моему удивлению, я не ощущал все эти дни никакого страдания по поводу материальных благ, оставшихся на воле.

Ел я мало. По утрам приучил себя в тюрьме к порции мусли, которые купил в тюремном экономате. В моей новой тюрьме еда была ужасной, но и это абсолютно меня не беспокоило. Вместо машин я стал максимально использовать свои ноги, и, думаю, пять километров в день быстрым шагом даже шли мне на пользу при моем сидячем образе жизни в прошлом. Уже после трех недель после ареста я заметил, что предательский животик, появляющийся почти у всех мужчин после сорока, стал уменьшаться. Что же касается телевидения, то для человека образованного отказаться от испанского телевидения не представляло никакого труда. Сплошной телемусор: южноамериканские сериалы, длиннющие программы всевозможных сплетен по всем каналам, американские боевики по вечерам и футбол во всех его интерпретациях. Из «съедобного» — документальные фильмы по второму каналу, два интеллектуальных конкурса в самое нерекламное время (после обеда), одна передача в неделю про новые книги и одна передача в неделю про науку. Вот и всё. Всё с большой жирной точкой. Иногда я задумывался над тем, кого хочет видеть правительство Испании в качестве своего будущего поколения. Системы образования меняются со сменой власти. Уровень образования — патетический. Не бей лежачего! Никаких сверхусилий. По-моему, даже никаких усилий. Уровень знаний в целом — ниже среднего. Ещё выделяется хоть немного частное образование. Государственное образование ниже всякой критики. Детям дается право официально «улизнуть» от точных наук: им предлагают выбрать в четырнадцать лет точные науки или гуманитарные. Выбравшие гуманитарные не будут иметь практически никаких знаний по химии, физике, алгебре, геометрии. Их мозг будет воспитываться под влиянием, в основном, телемусора. Очень мало семей уделяет внимание культурному и нравственному образованию. Выросшие на телемусоре сегодня, завтра его же и будут потреблять. Редкие театральные постановки, оперу или балет в Испании показывают в два-три часа ночи. Оправдание — нет зрительского интереса. А как же, господа, он будет, если этот интерес не воспитывать? По статистике, более семнадцати процентов людей не взяли в руки книгу за последние три года. Не потому ли партиям так легко управлять народной массой в целом? Не потому ли так легко направлять их мысли в нужное русло и «впрыскивать» нужную информацию под видом новостей? В обществе всё взаимосвязано — какой народ в целом, такие и руководители. При всей моей огромной любви к испанскому народу, я осознаю, что ему еще очень далеко до более просвещенных или образованных наций, как, например, скандинавские страны или Швейцария. Иногда я задумываюсь над тезисом, по которому северные страны более развиты и образованы, чем южные. Может быть, в этом что-нибудь и есть? Знаменитая теория «богатый Север — бедный Юг» не отсюда ли берет начало?

В моральном плане все эти дни я держался на плаву благодаря ощущению безграничной любви к своим близким. Это глубоко нравственное человеческое чувство согревает каждый уголок сердца, притупляет дикую боль разлуки, придает силы и питает всяческие надежды. Мечта о том, что ты опять сможешь держать в своих руках руки любимой, что в твоих объятиях будут нежно прижиматься дети, что мама и бабушка будут плакать от радости встречи, наполняло моё сердце энергией, заставляло меня следить за собой и не опускать руки. Я знал, что за меня где-то там, далеко на Родине, в России, переживают и борются друзья. Я был уверен, что все мои друзья и коллеги из национальных Олимпийских комитетов бывших советских республик останутся со мной и поддержат меня. Мы были всегда единой семьей. Оставалось только перерубить голову гидре лжи и фобии.

В тюрьме я научился жить без времени во времени. Моё время остановилось в тот момент, когда при аресте с меня сняли часы. Я не знал ни часов, ни минут. Это было теперь безразлично. Время не шло для меня — оно проплывало. Моё время изолировало меня от времени человеческого, которое безудержно отмеряло свои единицы за стенами тюрьмы. Моё время находилось в другом измерении, как в теории Эйнштейна. Но вместо часов оно отмеряло подъем, завтрак, обед, ужин, уборку, прогулку. Эти действия можно было менять местами в течение дня и ничего существенного от этого не изменилось бы.

Просто другое исчисление.

Точно так же я научился жить в пространстве без пространства. Километры и расстояния закончились 22 ноября 2006 г. С тех пор моим извечным пространством стала камера. Камера как единица измерения площади. Дворы для прогулок как единица длины.

Сто дворов для разминки в Сото, двести восемьдесят дворов для разминки в Вальдеморо.

Три двери до прогулки в Сото, три двери до прогулки в Вальдеморо. Шесть дверей до встречи с адвокатом в Сото, семь дверей до встречи с адвокатом в Вальдеморо.

Пространство души заполнялось бесконечностью надежд. Пространство сердца заполнялось болью по близким. Нигде не было ни начала, ни конца. Пространство неизвестности, как и мой срок пребывания здесь.

В моем нынешнем пространстве и времени не было боли душевной, возможна была только боль физическая. То есть боль есть, но вы её не ощущаете. Вы живой труп. У вас отобрали свободу, время и пространство. Вы сами подавили в себе ощущения и чувства, чтобы не сойти с ума от страданий. И теперь ваше тело — труп. Так легче пережить то время, что вам здесь отведено. Без криков и слез, взлетов и падений чувств, без постоянного душевного напряжения и переламывания собственной силы воли. Живой труп, забальзамированный в тюремном эфире. Кто сможет это постичь, тому легче через это проходить.

Если кому-то надо время, чтобы вдоволь надуматься, проситесь в тюрьму. Ведь есть же турпоездки в космос, в российскую армию, в непроходимые джунгли. Почему бы не сделать платные поездки, минимум на две недели, в тюрьму? Казне — прибыль, плательщику услуг — время на раздумье. Естественно, пребывание должно быть в изоляторе, чтобы ничто не мешало. И без соседей цыган, как у меня в первую неделю. Но представьте себе, какая польза для делового человека. Телефоны (всеобщий бич) запрещены. У вас всего пять звонков в неделю. Никто не отвлекает. Никаких посещений (только семья раз в неделю на сорок минут). Никаких переговоров. Может, это именно то, чего нам часто не хватает в жизни, — остаться действительно наедине, чтобы разобраться в своей собственной жизни.

Не для бумаги и показухи, типа пожертвований, что стало модно, а для, хотя бы, самого себя и своей семьи. Почему в жизни человека, в том обществе, в котором мы живем, материальное значительно превалирует над нравственным? При социализме, который мы сегодня ругаем и при котором мы росли, мы были более нравственны и по-человечески порядочны. Может быть, капитализму в принципе чужда нравственность и моральные ценности? Или он ещё не дошел до той стадии развития, когда это станет преобладающим фактором?

Я уже отмечал, что до осознанного восприятия свободы, одинакового для всех, мы так же далеки, как до межгалактических полетов. Человечество последовательно проходило фазы своего развития: первобытный строй, рабовладение, феодализм, капитализм.

Сюда же затесался и социализм, который теперь, декларировано, остался лишь в трех странах:

Китае, на Кубе и в Северной Корее. Хотя в Китае у них свой социализм, особенный. А что ждет человечество дальше в развитии? Куда мы двигаемся? Куда двигаются наши ценности и свободы?

Мир в последнее десятилетие столкнулся с новым явлением, которое надолго предопределит теперь направление движения человечества. Это явление называется глобализация. Мощь многих отдельно взятых компаний, действующих на международных рынках, превышает во много раз не только объем валового продукта большого количества развивающихся стран, но и превосходит их по влиянию на международную политику и развитие международных экономических отношений. Суперкорпорации типа Visa, CocaCola, Mc’Donald’s, Nokia, General Electric, Газпром, Panasonic, LG и многие другие протаптывают дорогу к всеобщей глобализации экономики. Жалкие протесты антиглобалистов не смогут остановить процесс сращивания капитала, слияний и поглощений, открытия новых филиалов или сметания с пути мелких конкурентов. Часы истории запущены давно и не нами. Невозможно не только остановить глобализацию, но даже приостановить на мгновение этот процесс. Правительства развитых государств настолько зависят от этих компаний, что лоббирование их интересов часто становится государственной прерогативой соответствующих стран. Процесс глобализации экономики в долгосрочном плане позитивен — именно глобализация международных экономических отношений приведет к глобализации социальной, бытовой, юридической, культурной и нравственной. Хотим мы или не хотим, но общества будут двигаться по направлению, указанному большими экономическими игроками, которые будут работодателями всё большей и большей части населения земного шара. Именно это и потребует унификации многих законов и законодательных актов, трудовых кодексов, социальной защиты.

Глобализация средств массовой информации приведет к стиранию культурных и социальных различий, нравственных и моральных ценностей. Разве не стали китайские и японские рестораны в настоящее время таким же обыкновенным атрибутом, как CocaCola или карточка VISA? Разве покупка и слияние компаний, исчезновение мелких национальных производителей может сегодня кого-то удивить в любой части планеты?

Глобализация, как говорилось выше, приведет и к унификации понятия свободы. Его будут одинаково воспринимать на всех континентах, во всех странах. Возможно, на это понятие, как и на другие моральные и нравственные ценности, по-прежнему большое влияние будет оказывать тип религии, проповедуемый в той или иной части света. Но я предполагаю, что и это не вечно. Глобализация сметет национальные границы, как это уже происходит в Западной Европе. Границы, тарифы, собственные деньги, собственные законы и даже, к сожалению, собственные языки являются тормозом глобализации.

Логика развития, как, например, практически всеобщее признание английского как основного делового языка, показывает, что и это будет безжалостно преодолено. Деньги вообще, a priori не имеют жалости: они бесчувственны. Они являются лишь целью тех, кто их приумножает.

Глобализация неминуемо приведет к моменту развития, когда и национальные институты власти станут тормозом. Наднациональные правительства, наднациональные институты власти и наднациональные законы станут обычным атрибутом жизни. Хотим мы этого или не хотим. И именно эти институты власти определят степень и параметры наших свобод, свобод наших с вами потомков.

Жизнь любого человека будет абсолютно подконтрольна. Новые технологии позволят власти знать о вас всё — где и как вы учились, с кем жили или живете, откуда получаете средства, как и где их тратите, где и как работаете, где отдыхаете, что читаете. Может быть, из моральных соображений, ваш дом останется вашей крепостью, но они, наверху, будут знать, что вы едите, читаете и смотрите. И поверьте, что это не утопия. Это реальность уже сегодня. Я пишу эти строчки из тюрьмы, и нахожусь здесь потому, что прокуратура из пяти тысяч моих прослушанных за семь месяцев мобильных звонков в двух десятках обнаружила что-то для них подозрительное.

В условиях глобализации и само понятие свободы изменит свою суть. Знание о вас и контроль над вами будут неизбежны. Естественно, это будет объяснено технологическими новшествами и практическими удобствами. Это лимитирование ваших свобод по сегодняшним меркам не будет, скорее всего, рассматриваться лимитированием в будущем. Спектр свобод и их наполнение может в корне измениться в соответствии с новыми экономическими и социальными условиями. Точно так же, как могут измениться и смысл, и меры наказания в будущем. Сегодня это тюрьма, а лет так, эдак, через пятьдесят — сто, тюрьма может превратиться в архаичность.

Прошлое Поменяв тюрьму, режим лишил меня сразу многого: звонков, передач, встреч.

Учитывая бюрократический механизм, на восстановление моих прав потребовалось не меньше недели. Утверждение телефонных номеров и в прошлой тюрьме за неделю не решилось. Передачи полагались две в месяц, ограниченные по весу, без еды. Принесенная моей дочерью передача в прошлую тюрьму ко мне сюда не попала. Теперь её надо было забирать и перевозить сюда, на новое место. А потом ждать дня, когда её разрешат передать. Больше всего мне хотелось фотографий моих родных. Встречи теперь зависели от того, когда и кто утвердит поданный мною список близких людей для визитов и возможных дат для встреч. Это, в большей степени, зависело от расторопности тюремного начальства или от того, давили на них сверху из прокуратуры или нет.

Я уже замечал, что охранникам в целом всё равно, как течет ваше время. У них своя работа и обязанности, у вас свои повинности в тюрьме и свое времяпрепровождение.

Люди, сидящие в изоляторе, им особенно не докучают (не считая таких «клиентов», как мой сосед цыган). Внутренние правила в тюрьмах, хоть где-то и похожи, но всё же разные. В Сото, например, купленные мною в экономате консервы вскрывали и пересыпали в пластиковую тарелочку. В Вальдеморо такие же консервы мне прямо передавали вместе с другими покупками. Лишь один раз, когда я купил банку тунца, мне принесли упаковку из трех. Охранник посмотрел на упаковку и сказал: «Мы положим её на пол напротив твоей двери. Когда захочешь, передадим тебе баночку». Ни пререканий, ни проверок на сданные банки. Так же и с бритьем. В Сото — электробритва, ни в коем случае лезвие. В Вальдеморо — разовые станки. Когда я принимал душ, мне надо было попросить охранника разовый станок. У каждого из нас была ячейка, которая находилась внутри охранного помещения. После бритья станок надо было вернуть. Вот и все премудрости.

Каждый день я писал жене письмо. Письмо из тюрьмы — это как исповедь. При этом ни слова о себе. Ни к чему. Я знаю, что ей было очень тяжело. Может быть, даже чувствую, как ей было тяжело! Разбитый быт и разбитые судьбы всей семьи.

Общественный позор и презрение прессы. Глубокая боль в сердце из-за несправедливости. Невозможность опереться на меня. Хуже того, это я должен был опираться на её плечо. И она должна была всё выдержать. Ради себя, ради меня, ради семьи и нашего будущего. Благодушны те, кто её поддерживал в ту минуту. Я пытался в каждом письме поддержать её словами. Просил прощения за все происшедшее, хотя она и знала, что я не виноват. Просил её быть сильной, хотя сам всегда говорил, что она слабая, а я её всегда буду хранить и защищать. Я рисовал ей будущее, хотя ей необходимо было разобраться в настоящем! Вспоминал прошлое, хотя теперь оно казалось счастливым до неприличия и, даже, запрещенным. Я просил беречь детей и наши семьи. И не знал, справится ли её сердце, разбитое человеческим горем, с такой непосильной ношей. И ещё я писал каждый день, как я её крепко люблю. Может быть, этим письмом я облегчал и свою душу. Но я искренне верил, что если любишь по-настоящему, даже слова на бумаге способны окрылить и приободрить. Нам это сейчас надо было, как никогда, обоим. Наша любовь придавала дополнительный смысл нашей жизни, вселяла уверенность, окрыляла мечту.

Однажды, много лет назад, она настойчиво пыталась узнать у меня, что мне подарить на Новый год. Я всегда старался дарить ей вещи необычные и, кроме этого, выбирал оригинальные формы преподнести подарок. Мой подарок уже был готов: её портрет, написанный моим другом по фотографиям. Я ответил ей шутя: «Подари значок!». С девяти лет моей страстью стало коллекционирование олимпийской тематики: значки, медали памятные и олимпийских чемпионов, талисманы игр, книги, программки, билеты, факелы, одежда олимпийцев и многое другое.

Жена спокойно относилась к этой страсти:

у любого мужчины есть помешательство, и мы всю жизнь остаемся взрослыми детьми.

Кто-то охотится, кто-то рыбачит, кто-то обожает автомобили, кто-то заядлый дачник, а кто-то — коллекционер.

В конце ноября того года в Швеции был олимпийский аукцион. Наши олимпийские аукционы проходят по телефонам, факсам или электронной почте. В тот раз меня интересовали три-четыре вещи, среди них — знак Олимпийских игр 1908 г. в Лондоне, когда сборная России впервые официально приняла участие в играх. Знак был члена оргкомитета Олимпийских игр, в виде щитка, и таких у меня ещё никогда не было. Вы должны знать правду о коллекционерах: настоящий коллекционер счастлив не потому, что у него есть хорошие или уникальные вещи; он глубоко несчастен, когда знает, чего ему не хватает. Вот так же глубоко несчастен был и я, зная, что нехватка этого знака была большой брешью у меня в коллекции. Ульф, мой большой друг, хозяин аукциона, принял мои ставки на лоты, интересовавшие меня, и попросил меня не беспокоиться. Он обещал перезвонить часа в два-три ночи и сообщить о промежуточных результатах. Такое позднее время объяснялось тем, что большинство коллекционеров — американцы. Учитывая разницу во времени между Европой и Северной Америкой, все европейские аукционы по олимпийской тематике заканчиваются в пять-шесть утра по европейскому времени. Ульф позвонил мне в три утра и сказал, что все лоты, которые меня интересовали, мною выиграны, кроме знака Лондона. Я увеличил ставку, но Ульф сказал, что я опять проигрываю. Цена опять пошла вверх, но и этого оказалось мало. В конце концов, я назвал свою максимальную цену и лег спать. В пять утра позвонил Ульф и сказал, что я проиграл. Учитывая, что у меня была и остается самая крупная в мире частная коллекция олимпийских знаков, начиная с первых игр 1896 года, я был и удивлен, и озабочен: кто же посягнул на мое царствование?

На Новый год я упаковал огромный портрет жены в виде велосипеда. Коробку я долго выклянчивал в спортивном магазине. Меня же ждала коробка из-под телевизора громадных размеров. Жене очень понравился мой подарок. Она почти с испугом поверила, что её ждал велосипед. Последним в семье на открытие подарков был я. В коробке из-под телевизора была другая коробка, в ней третья, в третьей — четвертая и т.

д. В самом конце лежала коробка от дорогих часов. Я открыл её и с удивлением обнаружил, что она была наполнена мягким поролоном. Я развернул поролон и увидел.

знак Олимпиады 1908 г. Сара позвонила Ульфу за несколько дней до аукциона, упросила его отдать ей втихую знак по той же цене, по которой бы его выиграл я, и они вдвоем разыграли историю за моей спиной. Моей радости не было предела! Хотите верьте, хотите нет, но три следующие ночи я спал с этим знаком под подушкой. Вот такая забавная история из нашей прошлой счастливой жизни, так мы старались всегда удивить друг друга.

В этой тюрьме тоже было много криков. Напротив моего окна, через десять метров, была глухая стена. Слева два дома соединял бетонный забор высотой шесть метров и ещё два метра колец из колючей проволоки. Внутренний двор был глухой и длинный. Внизу, на бетоне, было много мусора. Моя камера размещалась на третьем этаже, на втором по испанским меркам. Все окна изолятора из нашего здания выходили во двор.

На второй день моего пребывания здесь в разные камеры «заселили» пять членов какой-то банды:

испанец, румын, цыган (может быть, просто кличка) и двое латиноамериканцев. Вначале они начали что-то вроде переклички, потом стали поносить на чем свет стоит доминиканца, который их выдал (их поймали на воровстве), а затем начались разговоры о сигаретах, таблетках, футболе, адвокатах и т. д. Как правило, разговаривали все пятеро вместе, но иногда, особенно после обеда, не больше двух-трех. Все кричали во внутренний двор, и гулкое эхо долго гуляло по бетонному пространству, отзываясь одинаково громко во всех наших окнах. Одна камера рядом со мной стояла пустой, а во второй был молодой симпатичный марокканец. Нас выпускали каждое утро вдвоем на прогулки в соседние маленькие дворики. Я всегда старался первым принять душ, и каждый раз, видимо забываясь, он просил у меня сигарету. Ему было не больше двадцати пяти, красивое лицо, стройный, с черными вьющимися волосами. Лицо его излучало скромность и застенчивость, печаль и страх. В изолятор он попал за убийство. Его я не слышал совсем. Наши двери были совсем рядом, на расстоянии не больше десяти сантиметров. Он, как и я, исправно убирал комнату, что было, пожалуй, нашей единственной тюремной повинностью. Ему также приносили вегетарианскую еду, хотя он много раз отказывался от еды. Раз в день к нему приходила врач и давала какие-то лекарства. Если бы не все эти перечисленные процедуры, я бы и не знал о его существовании. В течение всего дня я его не слышал вообще — ни вода из умывальника, ни сливной бачок туалета не нарушали абсолютную тишину его камеры. Полная противоположность моего соседа цыгана в Сото.

Опять приходили адвокаты, опять беседы о деле и о форме организации защиты.

Прокуратура сняла лишь часть секретности с дела. Появилось больше бумаг и справок.

Появились протоколы наших допросов в НСПИ. Адвокаты высказали всё, что думают по поводу наших переводов по разным тюрьмам. Им было сейчас нелегко.

— Как ты думаешь, что нового в деле после этих документов? — спросил я одного из них, Хасинто.

— Ничего, особенно в твоей части. Всё то же самое, что было и до этого. Говорят о тех же людях и о тех же делах, что и в 2005 г., когда тебя и близко не было в этом деле, — ответил он очень быстро.

— А что ты чувствуешь, как адвокат?

— Стыд. Мне стыдно, что я испанец, — тихо ответил Хасинто.

—Сара нашла ещё двух адвокатов. Соберитесь вместе, все адвокаты по этому делу, разделите задачи, засыпьте прокуратуру и судью документами, справками, доказательствами. Не дайте им поднять головы. Загоните их в угол правдой. Пусть почувствуют себя неудобно, неуютно. По поводу оплаты не беспокойся, моя мама чтонибудь придумает, займет где-нибудь деньги.

— Деньги меня не беспокоят. Я тебя хорошо знаю, как друга, и мне больно тебя здесь видеть. Я не могу поверить до сих пор, что столько мрази ходит на воле в этой стране, а ты сидишь здесь.

— Игра в политику, — подлил масла в огонь другой адвокат, Хосе Мигель.

Узкое затемненное окошечко рядом с нами открылось, и охранник нам объявил, что осталось пять минут до восьми. Все посещения заканчивались ровно в восемь.

— Кстати, — быстро продолжил я. — Только что мне принесли на подпись бумагу от начальника тюрьмы, где мои права ограничивают ещё больше, чем в предыдущей. Не больше трех писем в неделю. А по всем телефонам, по которым я хочу звонить, я должен предоставить счет, что этот телефон записан на этого человека. Если у меня восемь телефонов в России, на Украине и в Узбекистане, то, не позвонив этим людям вначале, как я могу попросить их взять копию счета?

— Что-нибудь придумаем, не беспокойся. По твоим мерам они зашли чрезвычайно далеко. Это уже явные нарушения с их стороны. Перегиб. Наверное, давит прокуратура.

— Передайте привет моей семье!

— Мы сейчас хотим встретиться с твоей дочерью. Она нам звонила, просила увидеться.

Мой милый малыш спасал отца и не давал никому покоя! Спасибо тебе, доченька!

По заведенной тюремной привычке мы приложили на прощание ладони к стеклу. Через узкие затемненные стекла охранника мы передали друг другу документы: адвокаты мне ксерокопию открывшейся секретной части, а я им — все документы, ограничивавшие мои права в тюрьме. Битва за правду выходила на новый виток!

Однажды моя дочь через своего бой-френда обнаружила, что если напечатать мое имя и фамилию в Google, то выходило довольно много информации. Вся положительная.

Рассказывали про мое коллекционирование, про мои выставки, о том, что меня назначили в советники одной американской компании по новым технологиям, и этому был посвящен целый пресс-релиз. Представляю, сколько теперь всплывало негатива, когда кто-нибудь проводил поиск: мафия, отмывание денег. Как легко в нынешнее время растоптать доброе имя человека. Что-нибудь опубликовал, разместил, напечатал — и всё, черное пятно будет пожизненно висеть в Интернете. Даже если тебя оправдают, первичная ложь остается навсегда. В этом кроется большая ущербность мировой сети — невозможность убрать из неё то, что лживо или не соответствует правде. Даже если есть судебное решение. Всё, что может быть сделано, — разместить новую информацию или статью.

Вся наша теперешняя жизнь в обществе носит черты почти абсолютного индивидуализма. По-моему, всеобщий индивидуализм и эгоизм, так присущие обществу потребления, и являются той питательной прослойкой, на которой растет процесс глобализации. Этот процесс не может развиваться сам по себе. С одной стороны, есть объективные факторы экономического развития: погоня за новыми прибылями, расширение рынков сбыта, уменьшение издержек производства, усиление «узнаваемости»

брэнда, рост производства, унификация таможенных правил и тарифов. С другой стороны, есть непреложные субъективные факторы, главный из которых — мы сами.

Превратившись в покорных членов общества потребления, мы моментально приобрели и самое определяющее его качество — индивидуализм. Классовый подход к обществу в России стал исчезать очень быстро. За каких-то десять лет жизнь нас просто разделили на бедных и богатых с жидкой прослойкой среднего класса. И все массово впали в накопительство по причине его полного отсутствия в прошлом. Как в законе о сообщающихся сосудах. А вместе с накопительством стали постепенно исчезать прошлые приоритеты, моральные ценности и культурные позывы. Стосорокапятимиллионная страна в рекордные сроки стала на путь, определенный задолго до этого другими странами со сложившимися обществами потребления. В ту же сторону так же бойко направились и наши бывшие республики. Туда же идут и Китай, и Индия. К стану индивидуалистов прибавятся или уже прибавились новые миллиарды населения.

Возможен ли реверс? Возможно ли другое направление развития? Думаю, да. Многие ученые говорят о том, что человечество должно вернуться к человечности: может быть, это и тавтология, но факт бесспорный. Пока общество не научится реально заботиться о каждом из своих членов, пока социальные программы не станут реальной опорой в жизни людей, пока мы не научимся все вместе, сообща, кооперировать в каждом аспекте нашей жизни, до тех пор индивидуальная эволюция будет нашим единственным уделом. Рано или поздно в нас должен сработать геном самосохранения. Знаете ли вы, например, что забота о маленьких волчатах в стае лежит на всех самцах стаи одинаково? Большое количество животных, о чем ещё писал Чарльз Дарвин, проявляют в своей жизни кооперативное поведение, то есть делают многие вещи сообща и, поэтому, обладают преимуществом над другими видами животных. Может быть, однажды, поняв лучше жизнь и эмоции природного мира, мы, наконец, сможем и для себя усвоить полезные вещи. И тогда, безусловно, в условиях более гуманного общества, понятие свободы тоже претерпит изменение в лучшую сторону, станет реальным, непоколебимым символом человеческого существования. Без всеобщего осознания этого чувства не будет нового человека. Уже лет через пятьдесят, а то и раньше, понятие свободы выбора может быть абсолютно иным, отличным от сегодняшнего. Можно будет легко выбирать страну для жизни, если страны ещё останутся; выбирать планету для работы; день своей смерти, если надоест долго жить. Пусть кому-то мои слова покажутся бредом, но рано или поздно мы к этому придем.

Опять шли тоскливые дожди. Таких затяжных дождей я не припоминал за последние десять лет. Ночью меня будили капли дождя на дворе и шум льющейся воды с крыши.

Вместо прогулок и упражнений я ограничивался сидением на пятачке под крышей, написанием заметок и чтением старых газет, которые теперь мне стали давать охранники.

Газеты вызывали изжогу: консерваторы ругали социалистов, социалисты — консерваторов. На любой раскрытый социалистами коррупционный скандал в любом муниципалитете, контролируемом консерваторами, консерваторы отвечали таким же ударом по городку или деревне, где правили социалисты: око за око, зуб за зуб.

Эти последние три года в Испании характеризовались истеричной политической обстановкой:

скандалы без конца, взаимные обвинения, открытое злое противостояние двух основных партий, много лжи и клеветы. Искры летели в разные стороны, пресса и телевидение перемалывали кости противников, а жители затаились, пытаясь спрятаться от горячих беспокойных ветров неизвестности и постоянного раздражения. С такой властью, думалось мне, испанскому народу нельзя было надеяться на ощутимый прогресс. На бумаге всё было хорошо, но почти тридцать процентов населения не могли нормально дотянуть и до конца месяца. И ещё больше людей не могли позволить себе даже одной недели отпуска в году. И это страна с развитой экономикой и демократией?

В газетах опять ругали Россию. Нас обвиняли в политубийствах, отравлениях за границей, развале СНГ. Все это уже знакомо и привычно. За последние годы позитивной информации о России нет. Или почти нет. Сплошной негатив, всё в черных красках. Вам никогда не приходило в голову, даже на собственном примере, что каждый раз, открывая газету, вы ищете, в первую очередь, какие-либо критические заметки, что-то негативное?

Вас интересуют всевозможные происшествия, катаклизмы, аварии, скандалы. Это всё то, что газеты и журналы выносят на первые полосы. Это то, что хорошо продается.

Попробуйте выпустить газету три дня подряд со счастливыми заголовками и только с позитивными новостями. Тираж рухнет, рекламодатели мгновенно уйдут, люди перестанут читать и покупать эту газету. Человеческое нутро таково, что людям постоянно нужна «изюминка», негатив. Читатель прокладывает параллель со своей жизнью и отмечает, что у него-то и не всё так плохо. Разбился самолет — людей жалко, конечно, но читателей этого номера газеты в нем не было. Тайфун унес жизни где-то в Юго-Восточной Азии — так и там их нет. Убили предпринимателя или кандидата в мэры — плохо, но и это нас не очень касается. Люди живут за чертой бедности — очень плохо, но если читатель купил газету, то он до этой черты, как правило, не доходит.

Американский телеканал CNN основной свой бизнес делает на «breaking news» — прямой трансляции политических и природных катаклизмов. Хорошо раскусили человеческую природу! Сегодня все новости в мире без негатива, без чего-то «остренького» уже не подаются. Россия в последние годы для Запада — вечная «остренькая» тема. Если очередная выставка для миллионеров в Москве — ворованные деньги или деньги мафии.

Люди умирают от водки и разных суррогатов — типично русская болезнь. Убивают честных людей — сегодняшняя русская действительность. Война в Чечне — вечная тема Европейского Парламента. Падают самолеты — низкая безопасность российских самолетов и авиалиний. Это наш, российские граждане, сегодняшний имидж. Даже если растем быстро, долги выплачиваем, в космос летаем, лучше живем — это всё не важно.

Чернуха — это имидж. И потому наше задержание было тоже на первых страницах газет с фотографиями и с абсолютно лживым текстом, составленным заранее «заботливой»

прокуратурой. А кто будет жаловаться? Кто будет защищать? Кремль, что ли? Не доросли еще русские зубы до западных средств информации. Пока ещё очень разные весовые категории!

Я вновь и вновь перечитывал данные мне адвокатами документы. Протоколы допросов, где нет ни одного факта нарушения закона с нашей стороны. Длинные пассажи прокуратуры о деле, которое они открыли в 2005 году против русских группировок и к которым они нас хотели «приклеить». Отдельные вырванные фразы из телефонных разговоров, ни на какие правонарушения не указывающие. Судебная опись конфискованного имущества, отчет о юридических нормах, которые они использовали для одновременного ареста девяти человек и обысков в домах и на работе. Много листов, много законов и терминов, ещё больше инсинуаций и в результате — огромный мыльный пузырь, который надо было проткнуть во что бы то ни стало.

В один из дней после прогулки и душа меня в камеру сопровождал невысокий охранник в очках, очень добродушный и веселый. Я с ним уже несколько раз до этого перебрасывался разными фразами, и он всегда мне отвечал приветливо.

— Послушайте, — обратился я к нему на «вы», что было очень неестественно для Испании. — Я пишу сейчас некоторые заметки о свободе. У меня есть к вам один вопрос.

Можно его задать?

— Конечно, спрашивай, — несколько настороженно ответил он мне.

— Вот вы работаете в тюрьме с людьми, лишенными свободы. Тюрьма — не то место, где легко дышится или где это чувство развивается. Вы сами себя чувствуете свободным?

— выстрелил я ему свой вопрос.

— Ну, во-первых, я здесь уже двадцать один год. Во-вторых, я себя чувствую абсолютно свободным.

— И что, проработав двадцать один год, каждый день с людьми, лишенными свободы, ваша работа вас никак не стесняет, никоим образом не отталкивает?

— Меня отталкивают только люди, сидящие в этих камерах, — задумчиво закончил он.

Моя дверь громко закрылась, и с ее закрытием закончилась первая попытка «общественного мнения» о свободе и тюрьме.

Есть вещи, которые умом понять нельзя, пока через них не пройдешь. Мужчина не сможет понять до конца, что такое роды. Горцу, никогда не спускавшемуся с гор, тяжело объяснить, что такое море или океан. Не побывавшему в тюрьме не объяснить, что чувствует в своей душе заключенный. Всё кажется неправдоподобным, неуместным, невозможным. Из таких потрясений в своей жизни я помнил лишь одно, которое оставило кровавый рубец на моем сердце.

Я учился пять лет в Киевском университете. На факультете международных экономических отношений нас было семьдесят восемь человек. Из них лишь двенадцать — советские студенты. Все остальные — из самых разных стран мира: Венгрия, Мали, Чехословакия, Турция, Кипр, Афганистан, Лаос, Вьетнам, Португалия, Буркина-Фасо, Польша. Боюсь, теперь всех и не припомню. В Киеве я жил в студенческом общежитии.

Четыре года, пока не женился. Все эти годы мы провели вместе с двумя словаками:

Игорем и Любошем. Через полгода я понимал словацкий, через год мог свободно говорить. Они же оба прекрасно говорили по-русски.

Когда я поступил в университет, мне было шестнадцать. Они были на три или четыре года старше. Я ничего не умел — ни готовить кушать, ни гладить, ни вести хозяйство.

Они сразу разделили по неделям все функции, касса стала общей, и уже через несколько месяцев я всё делал наравне с ними. Мы учились в одной группе. И как учились! В нашей студенческой комнате всегда было соревнование: у кого лучше оценки, кто больше знает, кто больше занимается общественной жизнью. Мы все очень хорошо учились, потому что все трое оказались и сознательными, и с амбициями, и с высокими нравственными критериями. Всё делалось вместе: вместе на автобусе в университет, вместе обедали и ужинали, вместе гоняли в футбол, вместе ходили на дискотеки. У нас не было секретов друг от друга. В те годы, когда дефицит был нормой, ребята привозили по нескольку пар лишних джинсов, я их продавал среди друзей, и, таким образом, у нас иногда появлялись лишние деньги, чтобы их можно было потратить на себя. Иногда доходило до того, что ребята приводили своих подружек ночевать в комнату, двое других засыпали или делали вид, что спят, а третий занимался любовью. Безмятежные, счастливые студенческие годы!

В первые же летние каникулы Игорь уехал на неделю ко мне домой на Западную Украину. Моя мама души в нем не чаяла. Игорь и Любош были совершенно разными.

Любош — всегда подтянутый, серьезный, уверенный, иногда даже жесткий. Он был самый старший из нас, любил петь под гитару, прекрасно танцевал фольклорные танцы, больше всех занимался общественной работой, раньше всех закрутил роман, закончившийся потом свадьбой, — короче, был очень приземлен, уверен в себе, не заносчив и всегда доброжелателен. Иногда, когда мы с Игорем уж слишком «отрывались», он называл нас «пацанами» и даже, иногда, по-отечески или по-братски нас распекал.

Игорь был полной противоположностью Любошу. Веселый, задорный, даже где-то взбалмошный, иногда чудаковатый, очень спортивный (его отец занимал какой-то большой пост в спортивном ведомстве того городка, где они жили), начитанный, эрудированный, добрый. Он любил моду и экстравагантность, что казалось диким, учитывая, что мы выросли все при социализме, а он, к тому же, приехал из небольшого словацкого городка. Игорь был близорук, и его привычкой было снять очки, дыхнуть последовательно на оба стекла и протереть их. Для него никогда не было пределов в учебе — он всегда был инициатором учить больше и знать больше.

Его очень любили девушки, а он любил их. Вместе с тем, всегда чувствовалось, что для него это несерьезно, лишь юношеское развлечение, не более того. В его женских победах был полный Интернационал: чешки, словачки, польки, перуанки, украинки. К этой части своей жизни он относился несерьезно, по-донжуански, не придавая никогда своим романам большого значения, и, тем более, это никогда не было в ущерб учебе.

Я всегда радовался тому, что жизнь определила меня жить с Игорем и Любошем. Мы стоили друг друга, дополняли друг друга, искренне заботились друг о друге. У меня не было ни братьев, ни сестер. За эти четыре года вместе в одной комнате мы стали братьями. Особенно Игорь. Мы были очень похожи, проводили кучу времени вместе. Я помогал ему учить современный жаргон русского языка, а он учил меня словацкому.

Помню, с какой гордостью года через два я прочитал свою первую книгу по-словацки.

Когда мы с ним приехали в то первое лето во Львов, ему безумно понравился город с его старинными и ухоженными улицами. Жизнь в городе напомнила ему больше его страну, чем СССР. К нам сразу же присоединились мои ближайшие школьные друзья.

Днем мы показывали Игорю город, а по вечерам пропадали в ночных барах и на дискотеках. Однажды, в ночном баре «Башня», мы так хорошо посидели, что не хватило денег, чтобы расплатиться по счету. Я снял свои часы, подаренные мамой, и оставил их в залог. На следующий день мы подвезли деньги и забрали часы. Никогда в жизни потом я не смеялся столько, сколько за эти четыре года, прожитые вместе с Игорем. Любош тоже любил юмор и даже рассказывал больше нас анекдотов. Но наш юмор с Игорем был более искренний, натуральный, шел из души. Мы вдвоем создавали наш юмор, растили его, утончали его. Это шло непроизвольно, так же, как наши бесконечные беседы о наших семьях, о нашем прошлом, о наших мечтах, о далеком и близком, о хоккее, который мы оба очень любили, о девчонках, о политике, вообще, и о социализме, который трещал по швам на наших глазах, в частности. Мы были не разлей вода. Он был мне и братом, и другом. Он был продолжением моего «я». И я стал для него такой же неотъемлемой частью. У Игоря был родной брат. Но за эти годы я по праву заслужил стать ему таким же родным. Мы знали друг про друга всё: про семьи и семейные проблемы, про юношеские мечты, про победы и поражения с девушками. Мы исповедовались друг другу. Наши души жили одной мыслью, были наполнены одними чувствами и побуждениями, и наши сердца бились в такт. Что может быть крепче и лучше этих романтических юношеских лет, этой разудальской молодости, этой искренней дружбы, скрепленной годами верностью без клятв?

Я помню последний день прощания. Мы сдали экзамены, получили дипломы. Я приехал в студенческий городок, чтобы проститься со всеми друзьями, которые возвращались домой. Я к тому времени уже год как снимал квартиру после свадьбы.

Игорь и Любош пошли провожать меня на автобусную остановку. Мы обещали друг другу писать и встречаться. Я зашел в автобус, прислонился к заднему стеклу и еще долго махал им рукой, пока они не исчезли. Через несколько месяцев я получил от Игоря письмо и его черно-белую фотографию в военной форме. Большинство ребят из Чехословакии должны были после обучения в университете отслужить год, а может и меньше, в армии.

Потом Игорь прислал мне письмо, где написал, что он женился и что уезжает работать в Эквадор. Я ему очень завидовал, потому как сам в это время писал кандидатскую диссертацию. В те годы ещё не существовала электронная почта, не было мобильных телефонов, поэтому наши весточки и были такими редкими. Где-то через полгода я поехал из Киева в Москву на конференцию молодых ученых. Это был ноябрь месяц. В то время в Москве, в торговом представительстве Чехословакии, работал один из наших друзей, Владимир, с которым мы вместе учились. Он был женат на моей однокурснице из Венгрии, Эстер, и я, естественно, был приглашен посетить их квартиру в здании торгпредства. Мы очень обрадовались встрече, но я сразу заметил, что они оба прячут глаза от меня. Мы говорили о прошлом, о его работе, о моей диссертации.

Наконец, я задал Ладе (так мы его называли) вопрос:

— А что слышно про Любоша и Игоря, как они?

Эстер, услышав вопрос, резко поднялась из-за стола и вышла на кухню. Ладя молча смотрел вниз, куда-то под стол. Наконец он поднял голову, и я осознал по его выражению лица, что ничего хорошего он сейчас не скажет.

— Ты знаешь, что Игорь был в Эквадоре, в торгпредстве. У него родилась дочь. В конце сентября он срочно уехал в Прагу, один. Квартиру ему помог снять один из наших друзей, Петр. Потом он рассказывал, что Игорь был очень задумчивый все эти дни, совершенно не похожий на себя. У Петра был ключ от его квартиры. Когда он пришел к нему второго октября, Игорь был мертв — отравился газом.

Мир перевернулся в моем сознании. Точнее, он совсем погас. Черная пелена покрыла меня. Мне не хватало ни слов, ни мыслей. Я только помню слезы, которые хотели выйти наружу, но я их зачем-то удерживал. Как мог человек, самый жизнерадостный человек, которого я встречал в жизни, покончить жизнь самоубийством? Как мог мой лучший друг, мой брат, уйти из жизни? И главное, какая дата! Он знал, что первого октября мой день рождения. Он никогда не забывал меня поздравить! И я был уверен, что если он и надумал покончить жизнь самоубийством, а не стал жертвой несчастного случая, то специально выбрал второе октября, чтобы день не совпал с моим днем рождения.

Я долго оставался в пелене. Ладя и Эстер знали, какими мы были друзьями. Они тихо сидели в своей квартире, боясь меня потревожить. Эстер принесла мне чай. Я не знал, ни где я сижу, ни что делаю. Жгучая боль пронизывала всё тело. Мне казалось, что это какоето недоразумение, какая-то злая ошибка, что всё ещё можно поправить, изменить, вернуть. И только лица моих друзей, печальные и сосредоточенные, убеждали меня в обратном.

— Он ведь так любил жизнь! — выдавил из себя я. — Самый жизнерадостный человек на земле!

— Никто не понимает, никто ничего не знает достоверно, — сказал Ладя. — Мы все пытались что-то узнать, но здесь какая-то тайна.

— Какая тайна у Игоря? Он же всегда был такой открытый! — еле выдавил я из себя.

— Одни говорят, что его шеф проворовался. Игорь, не желая того, был к этому причастен. Его должны были отозвать с семьей, и карьера была разрушена. Другие говорили, что торгпредство было прикрытие, а в армии он был завербован разведкой, и в Эквадоре, в своей первой миссии, его раскрыли. Третьи утверждали, что скандал был на почве наркотиков. Четвертые, что это был просто несчастный случай. Пятые, что у него были большие проблемы в личной жизни, и он не выдержал. Боюсь, что мы никогда не узнаем правды.

— Я тебе очень сочувствую, — тихо сказала Эстер, даже боясь посмотреть на меня.

Предположения, озвученные Ладей, проносились со скоростью в моем мозге, который тупо переваривал боль. Какая трагедия, какие невзгоды, какая степень позора может заставить жизнерадостного человека, дружелюбного, веселого, любвеобильного уйти из жизни? Я мог поверить в несчастный случай. Это было на него очень похоже. Игорь был, при всех его завидных качествах, довольно рассеянным в жизни. Он постоянно терял свои очки, часто не мог найти вещи, путал время и место встреч. Однажды у нас даже произошел анекдотичный случай.

Иногда в общежитии по ночам отключали на несколько часов воду. Игорь очень любил читать на ночь, при свете настольной лампы, и нам с Любошем это не мешало. Наша комната на троих была частью блока, в котором была ещё одна комната на двоих, где жили два словака, старше нас на один курс, и общая ванная и туалет. При входе в блок была небольшая общая прихожая. Однажды Игорь зачитался допоздна. Он пошел почистить зубы на ночь, но воды не было. Ночью нас всех разбудил дикий стук в дверь блока. Любош встал открыть дверь и спросонья даже не понял, что стоит по щиколотку в воде. В дверь стучал палестинец, живший под нами. Его комната, особенно один угол, была затоплена. Весь наш блок был затоплен тоже. Мы утром дружно посмеялись. На Игоря легла основная часть работы по уборке. Через два месяца ночной стук повторился — мы жили на четвертом этаже, а нас разбудили соседи со второго. Вода дошла ночью даже до них. Палестинца это даже не разбудило, а в комнате он почему-то жил один. Мы опять всё долго убирали, и даже пришлось что-то заплатить жильцам второго этажа, чтобы не было скандала. Через месяц ночью в дверь опять стучал палестинец — в его глазах стояли слезы. Дверь ему открывал Игорь, который даже не понял, что шел по воде.

Когда мы всё убрали, где-то к утру, мы приняли решение, что Игорь не мог быть последним, кто ложился спать. С тех пор мы еще долго контролировали кран в ванной комнате. На следующей неделе после третьего затопления к нам пришел палестинец и пригласил посетить его комнату. Мы с удивлением к нему спустились.

Прежде, чем открыть дверь в свою комнату, он многозначительно сказал с небольшим акцентом:

«Добро пожаловать в мою пещеру!». Мы зашли впятером в его комнату. Через пять секунд все плакали от смеха. Мы не могли удержаться: смех был то ли истеричный, то ли такой выстраданный после трех потопов, что очень долго нас нельзя было остановить.

Палестинец тоже весело смотрел на нас, но когда его взгляд переходил на ту часть стены, которая была смежной с нашей ванной комнатой, его улыбка мгновенно исчезала. Он был и лексически, и по-человечески абсолютно прав. Эта часть его комнаты больше напоминала пещеру, чем комнату. Вся стена и весь угол имели зелено-серый цвет.

Плесень и какой-то мох покрывали от пола до потолка все пространство. Все вещи и вся мебель были отодвинуты палестинцем в сторону, чтобы стены сохли быстрее, но от этого ущерб казался ещё большим. Наконец мы успокоились. Палестинец, к нашему великому счастью, оказался добродушным, и мы быстро договорились о том, что когда подсохнут стены, мы ему сделаем ремонт. Все словаки были очень работящие, прошли школу летних стройотрядов в Тюмени, и даже я, живя в общежитии, научился красить стены и клеить обои. Конфликт был исчерпан.

Но в ту минуту это всё казалось таким далеким и абсурдным. Игорь больше никогда мне не напишет; я никогда не смогу его крепко обнять, как мы привыкли это делать; и никогда больше его радостные слова или улыбающиеся глаза не проникнут мне в душу, не подарят минуты и часы человеческого счастья по имени «друг». В жизни есть много знакомых, но очень мало друзей. И чем больше ты живешь, тем лучше ты это понимаешь.

Ещё долгие годы пытался я что-то узнать, проникнуть в тайну ухода из жизни моего ближайшего друга, ставшего мне братом. Но загадка эта осталась всем нам не по зубам. И сегодня, по прошествии стольких лет, эта энигма уже и не так важна. Просто очень обидно, невыносимо жалко, что нет рядом с нами хорошего человека, так любившего жизнь. Остался только рубец на сердце и теплые воспоминания на всю жизнь.

Так же трудно понять, что ощущает человек в тюрьме. Человек человеку рознь. Я не говорю о тех, кому тюрьма как дом родной, кто рад проявить свою убогую личность среди таких же, как он. Я говорю о людях нравственных, образованных, думающих, чувствующих и переживающих. Все мы, из этой категории, как можем, пытаемся крепиться. Много думаем, читаем, пишем, опять думаем. Мы ежедневно, ежеминутно переживаем за тех, кто остался на свободе: наших жен, любимых, детей, родителей, друзей, родственников. Мы ничего или практически ничего не можем сделать для них, чтобы облегчить их долю. Это они, наоборот, пытаются облегчить нашу. И нам от этого еще больнее, еще тяжелее. В жизни каждого из нас были сотни моральных и социальных обязательств. Были начатые проекты, денежные потоки, привлекательные и интригующие планы на будущее. Мы жили и мечтали, работали и надеялись. Может быть, многого не замечали, где-то совершали человеческие ошибки, что-то недооценивали, порой были слишком самонадеянными. Но мы жили, дышали, любили, ревновали, страдали, надеялись, радовались или огорчались.

Однако, тюремная власть продолжала изощряться в моем деле. Если до этого мне разрешили лишь три письма в неделю, то затем мне объявили, что каждый раз, когда я хочу звонить, я должен заранее писать заявление с указанием номеров телефонов и времени дня, когда я хотел звонить, и это заявление будет рассматривать тюремное начальство. С точки зрения логики, это был абсолютный бред. Если все десять телефонов, указанных мной, были утверждены и были в телефонной системе, то зачем я должен ещё раз писать заявление? Мне было дано тридцать дней, чтобы доказать, что эти номера действительно принадлежат этим людям. В противном случае недоказанные номера отключались. Я написал в первом заявлении, что хочу позвонить маме и жене. Заявление унесли, мне оставили копию, но звонить меня так и не позвали. Во втором заявлении, на следующий день, я написал, что хочу звонить своим адвокатам, жене и маме. Меня опять проигнорировали. Со мной вели грубую игру, меня провоцировали, надо мной издевались.

У меня уже не возникало ни толики сомнения, что за всем этим стояла прокуратура с её серыми кардиналами. Они пытались нас раздавить, загнать в угол, спровоцировать на скандал и отсюда — на ещё большее ужесточение тюремных мер: изолятор без права общения. Они всячески препятствовали сбору документов, показывавших всю несостоятельность обвинения.

Я горел внутри, негодовал, ругался. С одной стороны, мне хотелось объявить голодовку. С другой, я понимал, что этим шагом только развяжу им руки, дам лишний повод ещё больше зажать меня. Мои права открыто нарушались в стране, которая считала себя демократичной. Две недели я не мог позвонить, имея на то законное право. Две недели меня водили за нос, обманывали, провоцировали. Две долгих, бесконечных недели я не слышал своей любимой, родных и близких. Именно это было величайшей мукой и испытанием для меня. Всё, что мне оставалось, — это набраться мужества и терпения, чтобы вместе с адвокатами подготовить жалобу в государственный орган, отвечающий за надсмотр над исправительными учреждениями. Но на это уйдут недели и месяцы разбирательств. Так действует власть, так действует «демократия» по-испански. Мои нервы были оголены, моё терпение было на пределе. Я закусывал от злости губы, жаловался в мыслях моим адвокатам, пытался придумать какую-либо месть — всё тщетно. Власть себя ограждала и защищала. Она бесчувственна, в отличие от нас.

Когда принесли обед, я спокойно спросил охранника, что происходит с моими телефонными разговорами.

— Не знаю, я их не контролирую, — равнодушно ответил он.

— Но я уже две недели не говорю ни с кем по телефону, — продолжил я. — У меня нет запрета на звонки.

— Если это так, то жалуйтесь. Пишите заявление директору тюрьмы, жалуйтесь адвокатам, судье по надзору за исполнением приговоров.

— Можно мне чистые бланки заявлений? — строго попросил я.

— Когда придет время для прогулки, тогда и попросишь, — ответил он, закрывая мою дверь.

После обеда я сидел за столом и угрюмо смотрел в окно. Прямо слева от окна была колючая проволока. В ней застряли унесенные ветром клочья черных пластиковых пакетов, так незаменимых в арестантской жизни. А вокруг десятки воробьев. Им почемуто очень нравился этот отрезок из колючей проволоки и сетки, соединявшей поверху два здания. Возможно, здесь не было такого ветра, как в других частях этого большого и открытого пространства. Может быть, это был их стратегический пост, с которого они наблюдали внутренний двор и зорко следили, не упадет ли что-нибудь съестного из окон арестантов. Я нашел объяснение, почему в этом внутреннем дворике скапливалось столько мусора. Заключенные довольно часто пытались либо добросить друг другу продукты или сигареты из окна в окно, хотя это было и тяжело, либо использовали для этого припасенные для этого случая всевозможные веревки или откуда-то странным образом взявшиеся нити. Мне довелось стать свидетелем, как мой тихий сосед марокканец забрасывал какую-то веревку с привязанным на конце хлебом в окно этажом ниже и расположенное немного в стороне. Хлеба нам давали много, это всегда была большая булка. Ничего не было удивительного в том, что хлеб использовался как груз. Подобным образом друзья марокканца передавали ему обратно сигареты.

В Вальдеморо разносчиками продуктов из экономата и ответственными за чистоту в нашем модуле были бразилец и румын. Общение с ними было очень затруднено. Утром, после завтрака, они приходили забирать список заключенного для покупок вместе с карточкой экономата. Через два часа приносились покупки, и карточка возвращалась. При этом всё всегда в присутствии надзирателя. Еду на подносе тоже передавали быстро и тоже под зорким наблюдением охранника. Возможности для разговоров — никакой! Да и они никогда не были настроены на лирический лад — всё делалось очень быстро и проворно. Уборка помещения заключенными, когда бразилец и румын придвигали к нашим дверям снаружи метлы, ведра и швабры, занимала менее пяти минут. Судя по всему, им хватало работы. Я наблюдал однажды их в окно, когда они вышли собирать во внутренний двор горы мусора. Работа заняла у них больше часа.

Как иногда особенности страны накладывают отпечаток на все вокруг происходящее!

Испания — страна футбола. Футбол занимает девяносто процентов всех спортивных обзоров. Противостояние Мадрида и Барселоны в футболе выходит далеко за рамки спорта. Это уже давно необъявленная война. Это уже давно политика между центром и стремящейся к любым формам независимости Каталонией. Футбол — это один из языков общения Испании наряду с галисийским, баскским, каталонским, валенсианским. Если вы хотите завязать разговор практически с любым мужчиной в Испании, начните с вопроса о вчерашнем матче. Это как команда для зомби. Всё дальше пойдет само собой. В дни важных футбольных матчей, особенно в Лиге Чемпионов, тюрьма живет, тюрьма взбудоражена далеко после отбоя и вечерней проверки. Чтобы узнать счет, не нужен и телевизор в камере. И охранники, и заключенные будут дружно следить за футбольными баталиями. Кто смотреть телевизор, кто слушать радио. Когда забивает испанская команда, крики разносятся далеко за пределы тюрьмы. Охрану это совершенно не беспокоит. Во-первых, футбол — значительная часть социальной жизни общества. Это культ, это почти что религия. Кумиры футбола, пожалуй, могут легко выиграть любые выборы на любые должности. Их боготворят. Только в первый год приобретения «Реал»

Мадридом Бекхэма было продано полмиллиона маек с его номером и именем. Зарплатам лучших футболистов могут завидовать даже самые известные актеры кино. Футбол — это такая же визитная карточка Испании, как и туристическая индустрия.

В моей социальной жизни произошел серьезный сдвиг. Несколько раз, общаясь по поводу бритья или заявлений с охранниками, сидящими у входа в модуль изолятора, мне попадался в собеседники некий Карлос. Лицо у него было серьезное, и, вместе с тем, он производил впечатление человека, который искренне пытался понять проблему и помочь во всем, что от него зависело. Даже его большие усы были, наверное, для того, чтобы выглядеть более серьезно. Уж слишком благородным или радушным мог показаться он.

Одним холодным утром, когда я читал газеты во дворе под навесом, спасаясь от дождя, Карлос объявил мне, что через пять минут поведет меня к врачам. За два дня до этого я записался на электрокардиограмму, так как после всех потрясений решил проверить свое здоровье. Меня очень обрадовало, что сопровождать меня будет именно он. Я решил продолжить изучение «общественного мнения».

— Вы давно работаете здесь, Карлос? — осторожно начал я издалека.

— Да, наверное, уж лет двадцать восемь будет, — задумчиво ответил он. — И всё время на одном месте.

— Уже, наверное, привыкли к месту работы? — с улыбкой спросил я.

— Человек ко всему привыкает, — философски заметил он.

— Карлос, разрешите задать вам вопрос. Я сейчас пишу заметки по поводу свободы вообще и свободы личности в частности.

— Неужели в тему попал? — даже удивился он.

— Нет, я начал уже в тюрьме. Вот вы проводите в тюрьме большое количество месяцев в году. Я или другие заключенные находимся по одну сторону решетки, вы — по другую.

Но вы себя ощущаете свободным?

— Свобода в нашем обществе — понятие относительное. Свобода абсолютной не бывает.

— Это значит, — перебил его я, — что у вас есть правила и инструкции, которые надо соблюдать, и вам за это государство платит деньги. Вы должны отбросить свои эмоции, принципы, взгляды и строго следовать предписаниям, не так ли?

— Так и не так. Мою свободу действительно ограничивают правилами тюрьмы. Мне за это ограничение платят. Но это не значит, что я ничего не чувствую или забываю про свои эмоции. Как и там, в обществе на свободе, здесь есть два типа работающих: те, кому всё равно, и те, кто даже за долгие годы работы не потерял человеческие качества. Вот я вижу, что ты здесь совершенно чужой, ты здесь, как бы, случайно. Но я не судья, я не решаю твою судьбу. Вчера я не дал тебе позвонить твоим родным, потому что у меня не было на твой счет никаких инструкций.

— Да я к вам и не с претензией. Я же понимаю, что это не в вашей власти.

Вдруг он остановился, увидев метрах в двадцати каких-то двух начальников с металлическими значками на груди. Нам надо было сворачивать в другой бесконечный коридор.

— Стой здесь, не отходи, — сказал он мне и направился в сторону двух начальников.

Они уже смотрели на нас, и я услышал только брошенную одним из них фразу: «Это и есть тот русский!» Либо мои бесконечные заявления, либо написанная накануне жалоба директору тюрьмы на произвол с моим правом на телефонные звонки произвели эффект — я стал знаменитым среди начальства.

Надо сказать, что из газет я узнал, что в этой же тюрьме находилось огромное количество тех, кто еще совсем недавно обладал властью — мэры ближайших городов и деревень, политики, бизнесмены. Я уже говорил, что в этот момент Испания каждый день просыпалась с новым политическим скандалом. Прокуратура решала все вопросы очень оперативно: сначала в тюрьму, а потом разберемся. Так что в этой тюрьме своих «звезд»

хватало и без меня.

Вернулся Карлос. Он выглядел каким-то торжествующим, хоть и запыхался от быстрого шага.

— Я разобрался по поводу твоих звонков. К тебе вначале был применен параграф 75/1.

Но, по правилам, он не может быть постоянным. Дирекция тюрьмы запросила для тебя постоянный параграф 10, что значит, как и сейчас, все твои телефонные разговоры с родными, кроме адвокатов, конечно, будут прослушиваться. Пока не придет решение на тебя, ты можешь звонить, и тебя пока даже не будут прослушивать, — заключил он. Его радость, казалось, была больше моей собственной.

Мы дошли до медпункта. Добродушная медсестра, Мария, налепила на мой голый торс и ноги липучки, попросила расслабиться и запустила аппарат. Ровно через тридцать секунд бумага закончилась, Мария посмеялась над собой, вставила новый рулон и повторила процесс. Пока я одевался, она мучительно старалась записать мою фамилию, такую трудную для испанцев. Мы с Карлосом отправились обратно.

— Когда вернемся, можешь позвонить, — ласково сказал он мне.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я и продолжил: — У вас никогда не возникает впечатления, что сейчас мы живем в Испании как во время Гражданской войны, только без объявления её? Столько злобы вокруг, грязи, конфликтов двух партий. Так и думаешь — достаточно искры и всё вспыхнет.

— Видишь, даже ты, русский, это замечаешь. Мне иногда даже не хочется новости смотреть.

— А в них ещё меньше свободы, чем в тюрьме. Новости за нас разжевывают и кладут в рот в той оболочке, в какой кому выгодно.

— Пятая колонна, — многозначительно заметил Карлос.

Мы вернулись в наш модуль. Я сгорал от нетерпения. Мне хотелось моментально услышать родных. Карлос присоединился внутри офиса охранников к своим сослуживцам, перебросился парой фраз и подошел к тому месту возле телефона, где я уже сгорал от нетерпения. Чтобы позвонить, охранник должен был открыть узенькое окошко, через которое можно было просунуть руку с телефонной картой. Телефон находился тут же, прямо возле окна со стороны охранника.

— Я должен буду потом записать, куда ты звонил и по какому номеру.

— Конечно, — обрадовался я. — Могу сказать сейчас.

— Не надо, потом. Знаешь, как звонить?

Я снял трубку телефона, засунул телефонную карту, набрал свой тюремный идентификационный номер, а затем, после высветившегося табло, мамин номер телефона.

Когда я услышал гудки, сердце мое бешено заколотилось, и слезы предательски выступили на глаза.

— Алло! — строгим голосом сказала мама.

— Мамчик, это я, — выдавил я из себя, еле сдерживаясь.

— Боже мой, сына, наконец-то, — дрогнул её голос.

— Не переживай, не плачь, всё будет хорошо. У меня всё нормально. Не мог позвонить раньше — мне не давали. Как ты?

— Страшно за тебя переживаю.

— Береги её. Все-таки, почти восемьдесят пять. Я хочу ещё прогуляться с ней. Ей ведь это очень нравится. Ты сделала то, что я просил через Ольгу?

— Да, конечно. Все будет готово не сегодня — завтра.

— Надо, чтобы Петя отправил всё по факсу адвокатам, а оригиналы — срочной почтой.

Петя был моим лучшим другом. Грузин по национальности, проживший всю сознательную жизнь в Москве. Для моей мамы он был, как мой младший брат.

— У тебя есть на что жить? — спросил я.

— Не беспокойся за меня. Лучше береги себя там. Беспокойся за свое здоровье, пожалуйста.

У моей мамы был крепкий характер. Ее практически ничем невозможно было надломить. Такой же была и моя бабушка. Таким же вырос и я.

— Сына, сколько это может продлиться?

— Не знаю, мамчик, я же не судья. Может быть, еще пару недель, пока адвокаты не напишут обжалование на следующей неделе, когда раскроют всю секретную часть. Если судья не ответит до Нового года, то может все растянуться на несколько месяцев, — ответил я и сам озадачился своим ответом. Мне совсем не хотелось застревать в испанской тюрьме. О худшем я тогда даже и не думал.

— Помогай, пожалуйста, нашему офису в Узбекистане, — заканчивал я, так как в трубке уже раздавался ограничительный сигнал.

— Не волнуйся, всё сделаю. Береги себя, — услышал я последние слова, и разговор автоматически прервался. Автомат не обманешь — пять минут и разговор прерывается.

Кроме этого, эта телефонная карточка наполовину опустела — три евро за пять минут разговора с Россией. Недаром испанская «Telefonica» одна из лучших компаний в мире среди операторов телефонной связи. С такими-то тарифами!

Я опять вставил телефонную карту и стал набирать свой домашний номер. К телефону долго не подходили. Наконец служанка, жившая у нас, сняла трубку.

— Здравствуй, Стефания! Это я. У меня всё нормально. Соедини меня с сеньорой, пожалуйста!

Стефания — румынка. Славная женщина. Она живет у нас уже четыре года. Очень порядочная, аккуратная, трудолюбивая. Почти все заработанные деньги отсылает в Румынию своим сыну и дочери, которые учатся в университете. Когда мы с женой уезжали вдвоем из Испании по делам, мы смело оставляли дом и детей на Стефанию — она со всем прекрасно справлялась.

— Наконец-то! — услышал я в трубке голос жены вместо приветствия. — Я просто схожу с ума без новостей от тебя.

— Я не мог звонить, — ответил я дрожащим голосом, ещё не веря, что наконец говорю с любимой.

— Я знаю, мне рассказывали. Я тебя очень люблю и очень переживаю за тебя. Все переживают.

— Как ты выживаешь в этой разрухе? У тебя есть деньги? У нас же все забрали.

— Не волнуйся за меня. Я справлюсь. Меня не пускают к тебе — нет документов.

Полиция отобрала все наши документы, включая паспорта детей.

— Я знаю. Попроси своего адвоката, чтобы написал жалобу. Тебе должны вернуть, как минимум, все документы.

— Он уже всё сделал. Я очень скучаю по тебе.

— Я тоже. Ты получила мои письма?

— Ни одного? — вскрикнул я от удивления. — Я тебе писал каждый день!

— Я знаю, Ольга мне рассказывала. Лежат, наверное, ожидая цензуры.

— Друзья не отвернулись?

— Те, с кем я общаюсь, — нет. Насчет других — не знаю. Может быть, хоть единственное позитивное во всем этом — будем знать точно, кто наши друзья, а кто — нет.

— Все хорошо, постепенно успокаиваются. Очень жалеют тебя.

— Что с фабриками, с которыми мы работаем?

— Звонят, беспокоятся. Забудь пока про бизнес — думай пока о себе. Сейчас самое главное — спасти тебя. Я без тебя не могу.

— Как жалко, что ты не получила писем — я столько тебе всего написал!

— Ничего, расскажешь сам, когда выйдешь. Я тебе нашла ещё двух адвокатов.

— Да, Ольга мне говорила. Пусть соберутся все вместе, когда полностью откроют секретную часть дела, и выработают общую стратегию. Пусть каждый возьмет на себя отдельную часть, и все вместе подготовят хорошее обжалование.

— Я поручу, родной, всем всё поручу.

— Я люблю тебя, милая!

Последней фразы я уже не расслышал — связь отключилась. Пять минут, только пять минут. Карлос записал мои номера, по которым я звонил, и я остался стоять ждать охранника, который должен был меня сопроводить в камеру. Я видел его несколько раз, но еще ни разу не заговаривал. Он был высокий, наверное, метр девяносто или выше, крепкий, подтянутый, немного с залысиной надо лбом.

— Ну что, пошли, — сказал он мне почти весело.

— Да, пойдемте, — ответил я.

— Ты кто, русский? — спросил он меня с любопытством.

— А чем занимался? До ареста? — уточнил он.

— Олимпийским и спортивным маркетингом.

— А сам спортом занимался?

— Да, давно. Современным пятиборьем.

— Дорогой вид спорта. Там же даже лошадь надо иметь, кажется?

— Я ведь не платил. Тогда, при социализме, все было бесплатно. А потом, лошадь всегда тянут по жребию. Своих лошадей нет.

— А, понятно, — сказал он, открывая двери моей камеры. — Давай, отдыхай.

Дверь закрылась. В моей голове была сумятица: разговор с мамой, женой, Карлосом. Я одичал за эти две недели от одиночества. А тут столько всего и сразу. Интересно, а что происходит с людьми, которые сидят в одиночке шесть месяцев, год, три? Может быть, есть люди, наверняка есть, кто сидит и больше? Что происходит с мозгом, чувствами, эмоциями от длительного одиночества в тюрьме? «Граф Монте Кристо» не в счет. Ведь одиночество — это порой непосильная ноша. Мне всегда было жалко одиноких стариков.

Разве вы не встречали таких: стареньких, дряхленьких, аккуратно одетых по моде тридцатилетней давности? Те, кто ещё может ходить, ищут себе подобных, чтобы о чемто поговорить. Те, кто уже не ходят, видят мир через глаза сиделок или редко вспоминающих о них родственников. И вправду, лучше в дом престарелых, чем прозябающее одиночество.

Пока я думал, дверь опять начали открывать. Когда я поднимался в камеру, ещё не было и одиннадцати. Значит, это не мог быть обед, мыслил я. В дверях опять появился высокий охранник.

— Я опять за тобой. Пришел адвокат. Собирайся!

— Странно, они обещали появиться в субботу.

— Значит, хорошо им платишь. Если платишь, адвокаты работают и посещают. Если нет — про тебя забывают.

— Да, это, пожалуй, так, — сказал я, выходя в коридор.

Дорога к адвокатам была не короче, чем к медикам. Минут семь ходьбы минимум.

— Ты из какого модуля? — спросил меня охранник, чтобы завязать разговор. Ему, как и мне, хотелось поговорить.

— Не понимаю. Что значит из какого? Я ведь в изоляторе, — удивился я.

— Да, но тебя разве не перевели сюда из другого модуля?

— А, понимаю! Вы имеете в виду, за нарушение режима?

— Нет. Меня привезли сюда в субботу из Сото. Я не из модуля. Из изолятора в изолятор.

— Чем же ты так отличился? — заинтересовался он.

— Видите ли, Фредерико, моя основная вина в том, что я — русский. А сегодня модно преследовать русских, особенно потому, что мы не можем ни сами за себя постоять, ни наше правительство не в силах нас защитить.

— Но ведь за что-то тебя арестовали?

— Вот именно, за что-то. Улик нет, есть подозрения в подслушанных телефонных разговорах. Вырвали фразы, притянули их за уши, добавили откровенный бред — и получилось дело. Как Геббельс в фашистской Германии: чем более неправдоподобная ложь, тем легче в неё верят. Меня связали с криминальной группировкой, руководитель которой якобы сидит в Испании с мая. Я его не знаю, не знал и даже не видел на фотографии. И за связь с другим человеком, которому я помог правильно организовать бумаги компании, из-за которой он тоже сидел в прошлом году по этому делу. Он просто вызвал во мне жалость. Жена его потеряла ребенка, будучи на четвертом месяце беременности. Старшая дочь после ареста отца и обыска в доме перестала расти в результате шока. Все счета были арестованы, включая родителей-пенсионеров. Сейчас скитались по углам, потому что не было денег снять квартиру. Дети не могли учиться в школе, потому что отец не мог платить даже за школьные учебники. Так вот, прокуратура написала, что мои действия превышают критерии дружбы и гуманизма. Они что, умереть должны были всей семьей, чтобы не превысить критерии?

— Да, часто прокуратуру не понять.

— Особенно в наши дни, когда испанская прокуратура насквозь политизирована. Вся моя помощь состояла в том, что я заставил этого человека подготовить баланс компании за три последних года, заменить его, как администратора, так как он проходил по уголовному делу, и правильно оформить документы на проект, который был не заблокирован прокуратурой. В прошлом году ошиблась прокуратура, а в этом в дураках хочет выставить нас. Со мной ещё арестовали восемь человек, включая мою жену, но пятерых сразу отпустили. Жену тоже. Она, бедная, сейчас убивается.

— У тебя хорошие адвокаты?

— Вы ведь понимаете, Фредерико, что я пойму, насколько они хорошие, когда выйду отсюда. Сейчас их много, но они ждут полного открытия секретной части дела в понедельник. Часть открыли в прошлый, часть откроют в следующий. Со мной арестовали одного известного адвоката из Москвы. Он из того адвокатского бюро, которое защищало Ходорковского.

Он кивнул в знак того, что понимал, о ком идет речь.

— К нему приехали его коллеги из адвокатского бюро, очень волнуются. Но их к нему не пускают. Этот арестованный адвокат представлял интересы того клиента, кого Испания считает главным организатором чуть ли не всех группировок. Я не хочу вмешиваться в это дело, но адвоката из Москвы арестовали, абсурдно предположив, что он выполнял роль связного между группировкой в Москве и своим клиентом, находящимся в тюрьме в Испании. О какой законности можно говорить, если арестовывают адвокатов и прослушивают их телефонные разговоры?

— И где он сейчас, этот адвокат?

— Меня перевели из Сото сюда, а его в тюрьму Мадрид - 4.

— А, в Навалькарнеро, — со знанием заключил Фредерико.

Мы подошли тем временем к месту встреч с адвокатами.

— Сколько ты здесь пробудешь? — спросил меня охранник.

— Минут пятнадцать, не больше.

— Тогда я тебя подожду.

— Спасибо, — сказал я на ходу, направляясь в одну из кабинок, где меня уже ждал один из моих адвокатов, почти мой сосед. Раньше я его иногда подвозил в пригород, где мы живем, потому что он оставлял машину утром возле автобусной остановки, а в город ехал на автобусе, избегая пробок. У автобусов утром и вечером на шоссе была своя выделенная полоса.

— Как дела? — спросил меня Хосе Мигель. Он был невысокого роста, с пытливыми внимательными глазами, очень эмоциональный, как и подобает быть настоящему испанцу. У обоих моих адвокатов было по пять детей.

— Нормально. Совершенно не давали мне звонить. Сегодня позвонил первый раз.

Причем не прослушивали. Они, по их словам, подали на меня документ по поводу какогото десятого пункта. Это мне чем-нибудь грозит?

— Всё то же самое, что и 75/1. Это не только к тебе такое применяют — так поступают всегда.

— А вы что делаете? — полюбопытствовал я.

— В понедельник пойду читать и фотографировать секретную часть, если её откроют.

Пока в том, что открыли на этой неделе, против тебя ничего нового нет. Посмотрим, что они вытянут из твоего компьютера и документов из твоего дома.

— Вряд ли там что-то есть, относящееся к делу.

— Ты же знаешь, как они действуют. Если нет — будут придумывать. Просто так они это дело не похоронят — слишком много было шума.

— Неужели прокуратура действительно настолько политизирована? — задал я риторический вопрос.

— Ты что, только сейчас открыл глаза?

— Как адвокат из Москвы?

— Так, ничего особенного. Курит одна за другой. Переживает из-за жены. Его коллег из Москвы категорически не пускают. Но, в отличие от тебя, он уже в обычном модуле.

— Ты хочешь сказать, не в изоляторе? — сильно удивился я.

— Да, уже не в изоляторе.

Я даже не знал, радоваться или печалиться этой новости. Возможно, это значило, что дирекция тюрьмы посчитала его неопасным заключенным и приняла решение поместить товарища из Москвы в обычный модуль. Хотя могла быть вероятность того, что кто-то из Москвы печется только о его судьбе, засыпая Испанию всевозможными письмами, а про меня тихонько забыли. Такая перспектива меня не радовала.

— Хосе Мигель, — обратился я к нему. — Я понимаю, что вы тоже люди. У вас семьи, дела, другие клиенты. Но у меня единственная надежда — это вы. Вы и ваш профессионализм. Моя жена нашла ещё адвокатов, которые присоединятся к вам.

Разделитесь, изучайте, ищите факты, протестуйте. Ваша задача — проткнуть мыльный пузырь лжи. Скажи, а судьи тоже политизированы?

— Теоретически нет. Теоретически, — подчеркнул он. — Но в данном конкретном деле прокурор имеет почему-то большое влияние на судью. Мы не знаем всех подводных камней.

— Ладно, не буду тебя больше держать. Всё равно ничего нового нет. Моя мама мне сегодня сказала, что не сегодня-завтра вам придут все факсы, подтверждающие легальность движения денег по счетам. Когда я вас увижу?

— Максимум во вторник.

Охранник, ответственный за зал встреч и свиданий, открыл ключом мою стеклянную дверь, и я пошел в обратном направлении, ища глазами Фредерико. Он ждал меня у выхода из зала.

— Ну, как адвокаты? — живо поинтересовался он. У меня начинало создаваться впечатление, что мое дело было ему небезынтересно.

Его вопросы, участливые и искренние, тон речи, проницательный взгляд, просто человеческое отношение, не надменное, а равное — всё давало мне понять о его странном сопереживании моей трагедии. Мне казалось до этого, что люди его профессии должны быть безучастны и глухи к человеческим драмам. Столько лиц и судеб за эти годы! Ведь если вникать в каждого, если оценивать каждого через свои критерии и моральные ценности, то можно просто сойти с ума. Казалось бы, чего проще — закрыться в себе, когда заступаешь на работу, и слепо выполнять свои инструкции. Так даже жить будет легче. Но примеры Карлоса и Фредерико мне продемонстрировали, что человеческая мысль жива в любых условиях, даже в самых экстремальных. Внутренняя суть человека, его гуманный остов, его мировоззрение остаются с ним до тех пор, пока он сам этого хочет, и пока они составляют его внутреннюю суть. Пока мы не отказываемся сами от себя, мы чувствуем и живем! Когда мы предаем себя, мы начинаем просто существовать.

— Пока ничего нового, — вздохнув, ответил я ему. — Новости будут в понедельник — вторник. Адвокаты готовятся к атаке.

— Ты совсем не похож на человека, чье место в изоляторе. Ни в тюрьме, — как-то очень серьезно выговорил Фредерико. — Это не твое место, хотя я, конечно, не судья.

— Спасибо вам! — искренне ответил я. Его фраза меня очень растрогала. Мои нервы и так были очень оголены, я стал в эти дни слишком чувствительным и сентиментальным.

— Как ты оказался в Испании? — заинтересовался Фредерико.

— Я здесь уже семнадцать лет. Когда-то защитил в Киеве диссертацию по международной экономике, потом работал в Москве. Потом преподавал в Ирландии и Финляндии. По контракту пригласили в Испанию. Мне очень понравилось. В 90-х с партнером из Каталонии создали фирму и торговали с Россией. Последние годы занимался спортивным и олимпийским маркетингом.

— Ты и на Олимпиадах был?

— Ого! А что ты всё время пишешь? Я несколько раз замечал в эти дни, что ты всё время с ручкой и листами.

— Иногда письма жене, иногда стихи, иногда заметки.

— И как твои стихи? Кому-нибудь нравятся?

— У меня в этом году вышел сборник стихов в России.

— Тираж маленький, да и тот весь почти остался на складе типографии. У меня не было времени даже заняться контрактом по дистрибьюции.

— Чем же ты все время занят?

— Олимпийскими играми, спортивными мероприятиями. Кроме этого, у нас с женой бутики в Узбекистане. Пишу книги, занимаюсь олимпийским коллекционированием.

— И на все хватает времени?

— Да, всем занимаюсь в свободное от мафии время, — мрачно пошутил я.

Мы уже минут пять стояли у моей камеры. За эти две недели со мной ещё ни разу не случалось, чтобы охранники так долго не закрывали меня. И тем более, по причине того, что просто со мной болтали.

— Ну ладно, продолжай писать! А то мне уже давно пора возвращаться, — сказал Фредерико, закрывая первую решетку. — Если что-то надо — спрашивай, не стесняйся.

— Спасибо вам! — крикнул я ему уже через закрытую дверь.

От огромного количества событий за один день моя голова шла кругом. Нет, в прошлой жизни все мои дни тоже были насыщены, и я с удовольствием работал в сжатом режиме.

Но это в прошлом, когда ты сам планируешь свои дни и свою работу, когда ты вправе распоряжаться своей свободой и своими интересами. Я был окрылен своими проектами, успехами, промежуточными победами. Я гордился детьми, уверенно входившими в жизнь; женой, которая начала несколько серьезных дизайнерских проектов в Лондоне.

Мы были успешной семьей, и бешеный ритм жизни был нашим привычным камертоном.

Здесь, лишенный прав и свобод, я ничего не мог планировать. Планировали за меня. Я просто был исполнителем чужих законов и предписаний. Марионетка, не более. Как это здорово описывало мое состояние! Мне не надо было говорить — я всё равно был неинтересен какой-то высшей силе. Я вынужден был плясать на нитях, которые они приводили в движение. Меня можно было оставить в любом месте: в одной тюрьме или другой — жаловаться было некому. Чего они, единственно, не смогли, так это укротить мой дух… По ночам часто шел дождь. Последние месяцы били, наверное, все рекорды по осадкам.

Если летом Испания была на пороге катастрофы из-за засухи, то сейчас я себя чувствовал та же, как когда-то в Ирландии: дождь каждый день, хоть на пятнадцать минут, но всё равно дождь. Дворы для прогулок не высыхали. Если мне доставался двор со сливом канализации, то я ещё мог делать свои двести восемьдесят дворов. Если попадался соседний двор, то вода там стояла практически всегда. Пять-шесть сантиметров воды по всему двору. Тогда я просто делал упражнения и читал газеты, если мне их давали охранники. Если нет — писал или просто думал. Я вновь и вновь заговаривал про себя с судьей, доказывал ему что-то, взывал к совести, показывал ошибки прокуратуры и заведомую ложь. Если бы он хоть раз мог меня услышать! Я понимал, что всё это было наивно, по-юношески наивно. Но, наверное, это была одна из форм моей борьбы, протест моего духа, мое сражение с ветряными мельницами. Я, как и русский народ в 1905 году, веривший в «доброго царя», верил в принципиальность и честность судьи, просто попавшего под влияние лавины лжи со стороны прокуратуры. Как мне хотелось в это верить! Как я хотел, чтобы это было так!

Мне опять удалось позвонить жене. Охранники не повели даже глазом. Была другая смена, но они тоже были очень вежливыми и внимательными. Или мне уже это казалось.

Они только записали номер телефона, по которому я звонил, и оба деликатно отошли в сторону, чтобы не мешать мне.

— Здравствуй, милая! — обрадовано сказал я, когда жена сняла трубку.

— Ты? Я так рада! Тебе разрешают уже звонить?

— А сколько раз в неделю ты можешь звонить?

— В Сото мне говорили, что пять раз по пять минут. Здесь пока не ограничивают.

— Я тебя очень-очень люблю, милый! Не могу без тебя!

— Я тоже без тебя не могу! Скорее бы этот кошмар закончился!

— Сейчас мне уже кажется, что ты просто в командировке, что вот-вот вернешься.

— Ты мне так и не сказала вчера, как ты справляешься со всем. У нас же все забрали, все заблокировали!

— Не волнуйся по поводу меня, береги себя. Я так хочу тебя увидеть, но пока нет документов, это невозможно.

— Я знаю, родная, я знаю.

— Тебе уже передали посылку?

— А что, Ольга уже перевезла её из другой тюрьмы?

— Ей не дали. Сказали, что на этот случай у них предусмотрено специальное транспортное средство. Значит, так ничего и нет?

— Нет, ничего не передавали. Я безумно хочу увидеть ваши фотографии. А ты мои письма получила?

— Ни одного! Послушай, в понедельник мой адвокат хочет с тобой встретиться.

— Нет проблем, в любое время! Время — это то, чего у меня здесь достаточно. Ты не знаешь, мой бухгалтер подготовил копию отчета за этот год?

— Нет, он возвращается из отпуска в понедельник и сразу всё сделает. Он в курсе, не беспокойся.

— Как мне тебя не хватает! — вырвался у меня из груди крик души. Я страдал без Сары и морально, и физически.

Разговор прервался, мы даже не успели попрощаться. Я был несказанно рад, что уже два дня разговаривал с ней. Еще неделю назад я даже не мог мечтать об этом. Страдания сглаживались, боль притуплялась, и, к моему величайшему удивлению, я стал привыкать к тюремной жизни.

Размеренное тюремное расписание позволяло мне в какой-то форме планировать собственный день. Я дополнил свою еду рыбными консервами из экономата — вегетарианскую еду в Вальдеморо не смог бы есть никто. Иногда она была просто ледяная, даже не холодная, иногда абсолютно безвкусная. Я часто был не способен определить, из чего делались какие-то овощные пюре: без вкуса, без цвета, без специй и без запаха. Из тюремного пайка моего внимания заслуживали лишь фрукты и йогурты.

Другой обязательной нормой моего дня были физические упражнения и душ. В любую погоду, при любых обстоятельствах. Такой же нормой стало чтение газет, даже старых, и отгадывание судоку, которые часто помещались в газетах. Русских книг мне пока не передавали, а доступа к библиотеке в тюрьме я так пока и не получил.

Ещё одним условием моего существования стали ежедневные письма жене и минимум пять страниц текста о моем пребывании в тюрьме, о свободе, о чувствах заключенного и обо всем, что с этим связано. Я хотел получить правдивую историю из своего

«С ергей А вер и н ц ев Вячеслав И ванович И ванов ванов Вячеслав Иванович (28.02.1866, Москва — 16.07.1949, И Рим), рус.ский поэт, мыслитель, историк и фило­ лог. Род.ился в разночинской семье с малыми ресурсами в материальном и культурном отношениях, но рвавшейся к культуре; особое влияние на него оказала мать, со. »

«Институ т физики Национальный Полоцкий Белорусский историко-культурный им. Б. И. Степанова республиканский фонд музей-заповедник фундаментальных исследований Национальная академия наук Беларуси Козьянковский клад арабских куфических дирхамов IX-. »

«Энтони Бёрджесс Серия "Эксклюзивная классика" Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=10335016 Бёрджесс, Энтони. 1985 : [роман]: АСТ; Москва; 2015 ISBN 978-5-17-087688-4 Аннотация "1984" Джорджа Оруэлла – одна из величайших антиутопий в истории. »

«Муниципальное образовательное учреждение Гимназия №3 г.о. Ивантеевка УТВЕРЖДАЮ: Директор МОУ гимназия №3 Крюкова И.И. 28 августа 2015г. Рабочая программа по праву 9аб классы (расширенное изучение) Составитель: Шехова Ольга Владимировна, учитель истории и обществознания высшей категории Пояснительная записка Рабочая программа по. »

«Закон Краснодарского края от 23 июля 2015 г. N 3223-КЗ Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации, расположенных на территории Краснодарского края . »

«Т. В. Ветрова1 Contemporary marketing praCtiCes: история развития проекта и направления адаптации к российским условиям Национальный исследовательский университет "Высшая школа экономики", Российская Федерация, 101000, Москва. »

«ЮРЕСКУЛ Егор Анатольевич ЭФФЕКТИВНОСТЬ ИСПОЛНИТЕЛЬНОЙ ВЛАСТИ В СИСТЕМЕ "ГОСУДАРСТВО-ОБЩЕСТВО" Специальность: 23.00.02 – Политические институты, процессы и технологии ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата политических наук Научный руководитель: доктор политических наук, профессор Ахременко А.С. Москва, 2016 Оглавление Введение Глава 1 Эффекти. »

«Правительство Оренбургской области Научно исследовательский институт истории и этнографии Южного Урала Оренбургского государственного университета Филологический факультет Оренбургского государственного педагогического университета Оренбургская областная универсальная научная библиотека имени Н. К. Крупской СЛ. »

«OCR: Ихтик (г. Уфа) ihtik.lib.ru, ihtik@ufacom.ru Коплстон Фредерик. История философии. XX век / Пер. с англ. П.А. Сафронова. М.: ЗАО Центрполиграф, 2002. 269 с. ISBN 5-9524-0049-3 В книге рассмотрены доминирующие. »

«Государственное бюджетное общеобразовательное учреждение средняя общеобразовательная школа № 579 Приморского района Санкт-Петербурга ПРИНЯТО УТВЕРЖДАЮ: Педагогическим советом Директор школы Пр. »

«2015/ 2 Литературное краеведение УДК 069.02:5 Ариас-Вихиль М.А. А.А.Золотарев об "Исповеди" М.Горького: литературное краеведение (по материалам архива А.М.Горького) Аннотация. Статья посвящена оригинальной трактовке писателем и историком-краеведом А.А.Золотаревым повести М.Горького "Исповедь" (1908. »

«Вестник Чувашского университета. 2013. № 1 УДК 94(560) ББК 65.9:65.09 М.А. ГАЛИМЗЯНОВА, Б.М. ЯГУДИН ОПЫТ КОАЛИЦИОННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА Н. ЭРБАКАНА В ТУРЕЦКОЙ РЕСПУБЛИКЕ (1996–1997 гг.) Ключевые слова: Н. Эрб. »

«Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2015. № 4 (31) "ДОБРОВОЛЬНАЯ СМЕРТЬ" И "НОВАЯ ЖИЗНЬ" В АМГУЭМСКОЙ ТУНДРЕ (ЧУКОТКА): СТРЕМЛЕНИЕ УХОДА В МИР МЕРТВЫХ ТЫМНЭНЭНТЫНА1 Е.А. Давыдова Анализируется конкретный жизненный эпизод в Амгуэмской тундре в 1951 г. В.Г. Кузнецова, ленинградский этнограф, проводи. »

«ДОРОГИ ПОБЕДЫ Автобусные экскурсии для детей по местам военно-исторического наследия России Автономная некоммерческая организация "Агентство развития внутреннего туризма" 1 июня 2012 года Президентом Российской Федерации ВЛАДИМИРОМ ПУТИНЫМ была. »

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Читинский государственный университет" (ЧитГУ) С.В. Кравцевич Историко-э. »

«Часть 1. ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА Город Рязань муниципальное образование, наделенное статусом городского округа; входит в состав Рязанской области и является административным центром Рязанской области. Рязань – один из древнейших городов русской земли, ее душа, живой источник культуры, архитектуры.1. Официальные символы Герб муни. »

«УДК 519.6 Вестник СПбГУ. Сер. 7. 2013. Вып. 4 Ю. Н. Сергеев, В. П. Кулеш ГЛОБАЛЬНЫЙ ЭТНОГИНЕЗ И ЦИКЛИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ 1. Некоторые положения теории этногинеза Л. Н. Гумилева По определению Л. Н. Гумилева, этнос — это устойчивый, естественно сложившийся коллекти. »

«Цветянский Алексей Витальевич БЛИЖНИЙ ВОСТОК В ПОЛИТИКЕ ВЕЛИКОБРИТАНИИ В 1914-1923 гг. Специальность 07.00.03 Всеобщая история (Новая и новейшая история) АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учёной степени кандидата исторических наук Ростов-на-Дону Диссертация выполнена на кафедре новой и новейшей ис. »

«УДК 94(47).033+94(470) Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2013. Вып. 3 Ю. Ф. Игина МЕЧ ПСКОВСКОГО КНЯЗЯ ДОВМОНТА-ТИМОФЕЯ: ЛЕГЕНДА, РЕЛИКВИЯ, РЕПЛИКА С именем Довмонта (лит. Daumantas) [1, c. 238]1, псковского князя литовского происхождени. »

«УДК 281.2 Мутушев Абдурахим Абдул-Межитович Mutushev Abdurakhim Abdul-Mezhitovich соискатель кафедры исторических, PhD applicant, History, социально-философских дисциплин, Socio-Philosophic Subjects, востоковедения и теологии Oriental Studies and Theolo. »

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА. СЕРИЯ ГУМАНИТАРНЫЕ НАУКИ 2016, Т. 158, кн. 1 ISSN 1815-6126 (Print) С. 99–106 ISSN 2500-2171 (Online) ИСТОРИЯ РУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ УДК 82.01/.09 ГЕНЕЗИС И ЖАНРОВАЯ СПЕЦИФИКА ОТРЫВКОВ В ПРОЗЕ. »

«ЖРЕЧЕСКИЕ КОЛЛЕГИИ И САКРАЛЬНЫЕ ОБРЯДЫ РАННЕЙ РЕСПУБЛИКИ Подборка по изданию: История Древнего Рима. Тексты и документы / Под ред. В.И.Кузищина. М., 2004. Т. 1 (Тема № 5). Римляне, как и почти все древние народы, были язычниками и поклонялись многим богам и духам. Находясь на примитивной стадии куль. »

Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.

Источник:

lib.knigi-x.ru

Неоконченная Хроника Мертвых Дней в городе Брянск

В данном каталоге вы можете найти Неоконченная Хроника Мертвых Дней по разумной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть прочие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка осуществляется в любой населённый пункт России, например: Брянск, Оренбург, Калининград.