Книжный каталог

Миронова А. Танго Смертельной Любви

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Миронова А. Танго смертельной любви Миронова А. Танго смертельной любви 116 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Александра Миронова Танго смертельной любви Александра Миронова Танго смертельной любви 103 р. ozon.ru В магазин >>
Александра Миронова Танго смертельной любви Александра Миронова Танго смертельной любви 103 р. book24.ru В магазин >>
Александра Миронова Танго смертельной любви Александра Миронова Танго смертельной любви 89.9 р. litres.ru В магазин >>
Четыре танго о любви Четыре танго о любви 500 р. spb.kassir.ru В магазин >>
Танго XXI века Танго XXI века 1100 р. msk.kassir.ru В магазин >>
Винцесь Мудров Албанское танго Винцесь Мудров Албанское танго 99.9 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Танго смертельной любви Александра Васильевна Миронова - бесплатно читать онлайн, скачать FB2

Миронова А. Танго смертельной любви

Танго смертельной любви

скачано: 380 раз.

скачано: 233 раза.

скачано: 210 раз.

скачано: 44 раза.

скачано: 43 раза.

6 час 42 мин назад

9 час 26 мин назад

18 час 37 мин назад

6 дней 8 час 54 мин назад

10 дней 17 час 3 мин назад

14 дней 8 час 30 мин назад

14 дней 9 час 26 мин назад

16 дней 7 час 52 мин назад

17 дней 6 час 37 мин назад

17 дней 12 час 43 мин назад

Пожалуйста, поделитесь, молю. meriroza88@gmail.com

Мне не понравилось. Ни сюжет, ни герои, ни язык (вообще катастрофа), НИ-ЧЕ-ГО!

Как же все просто и мило было в горцах и первых книгах лихорадки! Но чем дальше в лес, тем толще фэйри, угу. Серия, конечно, не теряет ни интригу, ни остроту. только перерывы между прочтением продолжения приходится делать значительно большие.

Думала вторая книга будет наподобие первой,но нет автор удивила и эта книга меня тоже захватила.

Серьезно, в 19 лет получила блестящее образование. С пеленок, что ли, училась?

Источник:

www.litlib.net

Танго смертельной любви (Александра Миронова) читать онлайн книгу бесплатно

Танго смертельной любви

  • Название:Танго смертельной любви
  • Автор: Александра Миронова
  • Жанр:Современные любовные романы
  • Серия:Повезет обязательно!
  • ISBN: 978-5-04-088895-5
  • Страниц:61
  • Перевод:-
  • Издательство:Эксмо
  • Год:2017
  • Электронная книга

    Эльза была уверена, что окончательно превратилась в кошку. Когда это произошло, точно сказать она не могла. Но скорее всего процесс уже необратим. Ее зрение, с одной стороны, утратило остроту, с другой — необычайно обострилось. Например, она легко могла распознать двадцать пять оттенков серого цвета. Как кошка, вышедшая на охоту и выискивающая самую жирную мышь со стальной лоснящейся шкуркой. Пожалуй, единственное отличие от наглого животного было в том, что ее глаза теперь могли различить гораздо больше оттенков серого.

    Эльза встала с кровати на голый бетонный пол, и тут же по телу пробежала мелкая дрожь. Отопление было на минимуме, а майская температура стремилась к нулю. Не одеваясь, девушка распахнула светомаскировочные занавеси цвета мокрого асфальта и выглянула в окно. Небо напоминало грязную тряпку школьной уборщицы. Такой дерюгой, некогда бежевой, но уже давно утратившей свой первоначальный цвет, бабушка Эльзы с ворчанием надраивала по.

    Источник:

    lovereads.me

  • Читать онлайн книгу «Танго смертельной любви» автора Александра Васильевна Миронова

    Миронова А. Танго смертельной любви

    Танго смертельной любви » Александра Васильевна Миронова » Остросюжетные любовные романы

    Танго смертельной любви

    Эльза была уверена, что окончательно превратилась в кошку. Когда это произошло, точно сказать она не могла. Но скорее всего процесс уже необратим. Ее зрение, с одной стороны, утратило остроту, с другой – необычайно обострилось. Например, она легко могла распознать двадцать пять оттенков серого цвета. Как кошка, вышедшая на охоту и выискивающая самую жирную мышь со стальной лоснящейся шкуркой. Пожалуй, единственное отличие от наглого животного было в том, что ее глаза теперь могли различить гораздо больше оттенков серого.

    Эльза встала с кровати на голый бетонный пол, и тут же по телу пробежала мелкая дрожь. Отопление было на минимуме, а майская температура стремилась к нулю. Не одеваясь, девушка распахнула светомаскировочные занавеси цвета мокрого асфальта и выглянула в окно. Небо напоминало грязную тряпку школьной уборщицы. Такой дерюгой, некогда бежевой, но уже давно утратившей свой первоначальный цвет, бабушка Эльзы с ворчанием надраивала полы их старой школы. Сейчас куски этой рваной тряпки, каким-то невероятным образом оказавшиеся на небе, с удивительной быстротой и проворством сползались в одну точку – над самым центром города. Как и предсказывал прогноз погоды. С чем с чем, а с дождями в этих краях он никогда не ошибался. Водяная масса грозила стать критической и выплеснуться мутными, грязными струями на улицы города, еще больше его изуродовав. Эльзе необходимо было поторопиться. Булочная откроется через тридцать две минуты.

    Эльза в два шага преодолела крошечную спальню, открыла дверь в ванную и попала в помещение, рассчитанное скорее на маленького ребенка или очень стройную девушку. Лампочка мигала холодным тусклым светом. Эльза забрала в хвост тщательно вымытые накануне вечером волосы и включила ледяную воду. Глубоко вдохнув, встала под мощную струю. Спустя минуту пытка была окончена. Девушка схватила жесткую дерюгу, серую от частых стирок, греющуюся на полотенцесушителе (единственный по-настоящему теплый предмет в ее квартирке) и быстро растерлась докрасна. Тело приятно гудело. Вчерашние четырнадцать километров пробежки вместо обычных двенадцати не прошли даром. Эльза взяла с полки большую банку крема, вдохнула аромат меда и зеленого чая и быстрыми движениями нанесла его на обнаженное тело. Малюсенькие пузырьки таяли под руками и обволакивали кожу шелком. Эльза пристрастилась к этому крему с момента переезда. Это была единственная роскошь, которую она могла себе позволить.

    Распустила волосы, нанесла несколько штрихов макияжа. Черная юбка-карандаш ниже колен, скромная черная кофточка и бежевые лодочки. Образ, позаимствованный у американской кинозвезды, казался Эльзе верхом элегантности. Перед уходом она, как всегда, чмокнула в нос и потрепала по холке Патрика, попросив не скучать и засунув ему под ошейник ключ. Тот, как обычно, остался равнодушен к ее нежностям, замерев на коврике возле двери.

    Ровно через три минуты она стояла на автобусной остановке. В этом городе все шло по расписанию. Эльза знала, что через полторы минуты мимо проедут большие мрачные автобусы. В их сером обшарпанном нутре окажется новая смена тюремщиков. Они заступали на пост раз в двенадцать часов. Работа в окружной тюрьме была нелегкой, но, по меркам этого хмурого, депрессивного региона, оплачивалась неплохо. Поэтому сюда стремились все мужчины в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, способные нести службу. Эльза знала их всех в лицо и по именам.

    Она села в автобус, прибывший строго по расписанию. Через сорок секунд он свернет на центральную улицу и Эльза увидит главный орган города – огромную, давящую, мертвенно-серую махину старой крепости, более пятидесяти лет назад переоборудованную в самую суровую тюрьму страны. Эльза смотрела в окно на муторно-серые окна домов, некогда оливковых, бежевых, фисташковых, пастельно-розовых – все они давно стали оловянно-свинцовыми. Изредка из домов выходили люди. В этом городе было не принято смотреть друг другу в глаза, Эльза не знала наверняка, но могла поклясться, что здесь у всех людей с мертвенно-бледными лицами рыбьи глаза.

    Автобус остановился через положенные ему четыре с половиной минуты. Заскрипели тормоза, серое нутро выплюнуло одного-единственного пассажира. Эльза выпорхнула на землистый тротуар и за семь с половиной шагов дошла до булочной. За ее спиной грязный автобус с поблекшей темно-синей полосой на боку вздохнул, как тяжелобольной, с протяжным воем захлопнул двери и отправился дальше. До конечной оставалось еще три остановки.

    Возле булочной уже топталась Мария – секретарь начальника тюрьмы. Она сжалась от холода и напоминала экзотическую птицу, выкрашенную каким-то художником-любителем в нелепый серый цвет. Волосы растрепались, блеклое пальто так и норовило распахнуться под порывами ветра.

    – Мне как всегда, – попыталась бодро выкрикнуть она, но голос сел, и из горла вырвалось лишь хриплое птичье карканье, еще больше усилившее сходство Марии с пернатым.

    Эльза мягко улыбнулась и распахнула дверь в булочную. Девушек окутало облаком из ароматов ванили, сахарной пудры и свежей выпечки.

    – Ты почему не зашла сразу? Холодно на улице, – ласково попеняла подруге Эльза. Ее голос – нежный, грудной – обволакивал и укутывал, как мягкая шаль. Казалось, он единственный в этом городе-могиле мог расцветать оттенками, звенеть колокольчиками и согревать теплом.

    – Иванна сегодня не в духе, – посетовала Мария, понижая голос и с осторожностью оглядываясь. – Так грохотала!

    Иванна была хозяйкой булочной. Старая, кривая на один глаз женщина с Балкан. Ходили слухи, что муж ее сидел в тюрьме, однако сама Иванна никогда об этом не распространялась. Каждое утро, как безукоризненно отлаженный часовой механизм, она приходила на работу к пяти. Разогревала печи, собственноручно замешивала тесто и ставила опару. Иванна не признавала никаких полуфабрикатов и была несклонна к компромиссам. Всю жизнь она пекла три вида хлеба и ватрушки. Эльзе с трудом удалось уговорить женщину попробовать испечь что-то по ее собственным рецептам. Результат себя оправдал, но Иванна ничем не выразила благодарности. По одной простой причине – она никогда ни с кем не разговаривала. Эльза вообще не была уверена, что она умеет говорить. Но Иванна настолько выразительно могла передать все свои чувства и эмоции одним-единственным глазом и стуком противней, что любые слова были излишни.

    – Доброе утро, – громко сказала Эльза в сторону кухни, будучи уверенной, что Иванна ее услышит.

    Она кинула в подсобку плащ, сняла с крючка фартук, автоматическим движением включила две кофемашины, затем прошла за стойку, проверила кассу, параллельно окинув взглядом ассортимент, которым особенно гордилась, – хрустящий круглый хлеб с треснувшей корочкой и пористой губчатой начинкой, слабо пахнущей свежими дрожжами. Рядом располагались сливочно-желтые багеты, сахарное печенье, сочащиеся маслом круассаны, торты-суфле, эклеры, политые блестящей глазурью. Хрупкие миндальные меренги, шоколадные конфеты и, конечно же, сэндвичи – они были лучшими в округе. Эльза собственноручно готовила для них соусы – нежно-розовый коктейльный для креветок, домашний майонез для ростбифа и пикантный тартар с кусочками соленых огурцов для тунца. Ассортимент булочной был небольшим, но достаточным для того, чтобы все желающие могли найти что-то по вкусу.

    Девушка автоматически нажала на кнопку приготовления кофе латте – из всех напитков Мария предпочитала именно его, но в этот раз та отрицательно затрясла головой.

    – Некогда. – Она еще раз пугливо оглянулась по сторонам и, завидев толпу охранников, высадившихся из автобуса и направляющихся к булочной, лихорадочно зашептала: – Вчера с Коротышкой что-то случилось, помнишь, я тебе говорила? Так вот, ночью было много крови, и сегодня его переводят в другое помещение.

    Гладкое, словно пасхальное яйцо, лицо Эльзы на долю секунды прорезала легкая морщинка.

    – Да! Ах, Эльза, я его видела! Он такой, такой…

    Мария подхватила круассаны и пугливой лисой выскользнула за двери. Эльза бросила взгляд в окно, толпа приближалась. У нее всего несколько секунд, чтобы подготовиться.

    Она быстро зарядила машины, подготовила стаканы, рассортировала сэндвичи. Почувствовав пристальный взгляд, она подняла глаза. Иванна вышла из кухни и, стоя на пороге, молчаливо смотрела на девушку. Эльза вздрогнула. Иванна никогда не выходила из своего царства, но сегодня что-то изменилось. На какой-то момент ей стало не по себе. Она в упор посмотрела на Иванну и улыбнулась ей. Старая кухарка отвела взгляд. В этот момент дверь распахнулась, слабо звякнул колокольчик, висящий над входом, и в булочную строем, словно на марше, вошли охранники. Новая смена, которая заступит через двадцать минут. До этого времени они успеют вонзить крепкие зубы в свежие сэндвичи, выпить по половине литра кофе каждый, перекурить, перекинуться парой слов друг с другом и отвесить дюжину комплиментов Эльзе.

    – Ну что, красотка, как насчет кино сегодня вечером?

    – Привет, Эрик, – улыбнулась Эльза, выставляя два сэндвича с креветками и чашку кофе без сахара на прилавок. Эрик сейчас отойдет в сторону, чтобы, как всегда, копейками отсчитать необходимую к оплате сумму, и его место займет болтливый Андерс. Мелкий, юркий и симпатичный, как куница, паренек.

    – Беби, мой друг открыл ресторан, где подают лучшее в городе мясо, я закажу столик на восемь вечера, – лихорадочно зашептал Андерс.

    – Твоя жена будет рада, – рассмеялась Эльза, протягивая ему порцию тунца и тошнотворно сладкого кофе.

    Громкий смех заглушил ответ Андерса. Эрик насыпал гору монеток на прилавок. Пересчитывать было незачем – Эрик никогда не ошибался. Тут же от стойки его оттеснил молчаливый гигант Матиас. Кажется, он приехал сюда из Норвегии. Или Швеции. Впрочем, неважно. Этот викинг мог бы претендовать на звание внебрачного сына Иванны – такой же разговорчивый. Матиас молча протянул Эльзе купюру.

    – Он купил новую тачку и хочет пригласить тебя посмотреть на звезды. – Из-за спины великана снова высунулся Андерс, уже успевший набить рот. Матиас покраснел, как младенец с рекламы детского мыла. Эльза ласково улыбнулась ему, протянув сэндвич с ростбифом и стакан с минеральной водой.

    – Пожалуйста, простите, вода в бутылках закончилась, заказ будет только сегодня. Я налила вам в стакан воды из личной бутылки.

    Спустя пять минут процедура обмена комплиментами была окончена, и мужчины поспешили на службу. Эльза посмотрела на часы. Так же как и дорогу сюда, она поминутно знала свое последующее расписание.

    Через семь минут зайдет уставшая женщина с маленьким мальчиком. Поначалу Эльза думала, что это бабушка и внук, но вскоре узнала, что это мать, пытающаяся самостоятельно поставить сына на ноги. Вроде бы у нее даже где-то имелся муж, но он давно не появлялся в их жизни. Сейчас мальчик станет долго и мучительно делать выбор, но, как всегда, уйдет из булочной с миндальной меренгой. Все это время его мать будет сидеть за столиком и смотреть в окно, избегая взгляда Эльзы, отчаянно боясь, что та предложит ей кофе. Судя по одежде и виду женщины, единственное, что она могла себе позволить, была ежедневная меренга для сына. Затем зайдут строители, работающие над новым домом начальника тюрьмы. Ближе к обеду заглянет и он сам. Толстяк добродушного вида, не упускающий возможности перекинуться парой слов с Эльзой. Она была единственной, помимо его подчиненных, перед кем у него имелась возможность хотя бы на несколько минут в день распустить перья и насладиться собственной значимостью. Его супруга – сухая, строгая женщина – такой возможности ему не давала. Она содержала три похоронных бюро. Очень прибыльный бизнес.

    После обеда, ближе к четырем, к Эльзе заглянут две подруги – Карина и Изабелла, – слишком сильно накрашенные, чересчур откровенно одетые. В это время они просыпались и пили свой «утренний» кофе с эклерами. Единственная возможность хотя бы немного подсластить нелегкую жизнь. Эльза искренне симпатизировала девушкам и даже норовила каждой на блюдце положить по небольшому презенту – маленькому печенью или крошечной карамельке. После шестнадцати ноль-ноль в город снова прогрохочет автобус из округа и привезет малочисленных посетителей. Тех, кто содержался в этой тюрьме, уже никто не ждал. А если и ждал, то проводил свое время в ежедневных молитвах Господу, с просьбой поскорее забрать к себе «этого человека». Коротышка, о котором говорила Мария, пожалуй, был единственным исключением из правил.

    В прошлом году, в каком-то глупом рейтинге, составленном одним из глянцевых журналов, он занял первое место среди самых красивых преступников. Высокий, с фигурой античного атлета. Смуглая кожа, подарок от дедушки нигерийца, и европейские черты лица – наследство бабушки британки и матери шведки. Один из лучших умов современности, исключенный из Гарварда за то, что продавал наркотики студентам. Спустя два года после исключения его сеть охватила континент, а через десять лет он отравил цивилизацию новым синтетическим веществом. Коротышка (прозвище прилипло к нему со школьных времен) был одним из самых богатых людей мира. Плохой мальчик, enfant terrible, он постоянно находился в розыске и предпочитал экзотические страны, с которыми отсутствовали договора об экстрадиции. Прокололся молодой гений на мелочи и тщеславии – дал интервью знаменитому режиссеру, задумавшему снять о нем кино. Его месторасположение вычислили по виду из окна. Спасибо Google Earth.

    Так как денег и возможностей у него было столько, что он мог сбежать даже из Алькатраса, его отправили сюда. Бросили в вонючую серую жижу безнадеги, беспощадно растворявшую и рассасывающую все, что в нее попадало.

    Эльза оглянулась – Иванна из кухни больше не выходила. Надо будет с ней поговорить. Или не надо? От размышлений Эльзу снова отвлек звон колокольчика. Она с удивлением уставилась на крупного мужчину с редкими всклоченными волосами на макушке и огромными кругами пота, расплывающимися под мышками. Начальник тюрьмы.

    – Что-то случилось? – не удержалась Эльза. Начальник явился за полтора часа до своего обычного времени.

    – С чего ты решила? – Тюремщик попытался сохранить контроль над ситуацией и плюхнулся за столик. Тот отодвинулся на добрых полметра, не выдержав натиска огромного живота, с трудом сдерживаемого намертво пришитыми пуговицами.

    – Вы пришли на полтора часа раньше обычного, – очаровательно улыбнулась Эльза и поставила перед начальником чашку с капучино. – От заведения.

    – Ты помнишь, во сколько я сюда прихожу? – Голос начальника моментально потеплел и он с надеждой уставился на Эльзу.

    Та молча кивнула и потупилась. Начальник, как и его секретарь часом ранее, оглянулся по сторонам.

    – Коротышка… – горячо зашептал он. – Ты в курсе, кто это?

    Эльза снова кивнула и без приглашения села за столик начальника, готовая слушать. В этом ей не было равных.

    – Вчера кто-то напал на него, засранца почикали.

    – Серьезно? – сочувственно спросила Эльза.

    – До свадьбы заживет, – хохотнул начальник и сделал большой глоток, с шумом втянув обжигающую жидкость, но сразу же закашлялся, и капли уродливым веером разлетелись по рубашке.

    – Сегодня же журналисты трезвонить начали, – отдышавшись, продолжил он. – И кто только донес? Тоже мне, звезда балета, подонок. Откуда к нему столько интереса? – Голос его стал просительным, и начальник тюрьмы с надеждой на сочувствие уставился на Эльзу. Та его немедленно поддержала.

    – Я тоже не понимаю, – тихо сказала девушка.

    – Вот-вот, – принялся распаляться начальник. – За каждым его чихом следят. А потом кто будет виноват? Я, естественно. В общем, я этого гаденыша перевел в лазарет и охрану к нему приставил, уже не знаю, чего от него ждать. Чтоб он провалился.

    Эльза сочувственно погладила начальника тюрьмы по руке, тот с удивлением посмотрел на девушку, она встрепенулась и, чтобы скрыть смущение, кинулась за стойку. Ловкими движениями упаковала маленький торт-суфле (начальник тюрьмы поглощал сладкое в неимоверных количествах) и протянула его страдающему тюремщику.

    – Это тоже от заведения.

    Начальник в один момент забыл обо всех своих тревогах.

    – Это мне? – по-детски доверчиво переспросил он.

    Эльза смущенно кивнула.

    Начальник тюрьмы облизал пересохшие губы и, снова оглядевшись по сторонам, прислушался к громыханию на кухне.

    – Может быть, сегодня вечерком заглянешь?

    – Да я знаю, все вы не. Заходи, поговорим по душам.

    Подмигнув, как ему казалось, игриво, начальник тюрьмы вышел из булочной, не забыв прихватить тортик. Эльза прикусила губу – зачем она это сделала? В резко наступившей тишине она услышала шаркающие шаги и снова увидела Иванну, вышедшую из кухни. Та направлялась к кофемашине.

    – Давайте сделаю, – дружески предложила Эльза. Молчаливая старуха ей нравилась. Но та проигнорировала любезное предложение и приготовила кофе сама.

    День потек своим чередом. Эльза знала, что через крошечную булочную за день пройдут все городские жители, кроме одного, местной легенды – художника Альберта. Пожалуй, он был единственным, кто в этих краях мог бы представлять для мира больший интерес, чем тюрьма. Альберт был отшельником. Время от времени по миру проводились его выставки, на которых сам автор никогда не присутствовал. Он жил в лесу, в небольшом доме, который построил сам. По слухам, любил бегать, так же как и Эльза, но она никогда не встречала его во время своих пробежек. Альберт был молод, талантлив и одинок. И сладкое он, судя по всему, не любил.

    Когда завыла сирена, Эльза перекладывала сэндвичи на витрине, размышляя о художнике. На долю секунды ей показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут. Пронзительная, оглушающая, предвещающая бедствие такого масштаба, которое затмило бы и атомный взрыв. Из кухни выскочила ошалевшая Иванна, единственный глаз в упор смотрел на Эльзу.

    – Что это? – тщетно пытаясь перекричать сирену, завопила Эльза. Вместо ответа старуха сильно толкнула ее в направлении выхода. Впрочем, она и сама знала ответ. Из тюрьмы кто-то сбежал, объявлена тревога.

    Под жуткий, душераздирающий вой женщины выбежали из булочной, даже ее не закрыв. В этом городе раньше никогда ничего не происходило, включая преступления.

    Тучи, наконец собравшиеся в одном месте, кто-то неведомый выкрутил и обрушил ливнем на их головы. Эльза побежала. Споткнувшись и чуть не упав, она мысленно прокляла себя за неудачный выбор обуви. Женщины свернули с главной улицы направо, и здесь их пути разошлись: Иванна нырнула в крошечный старый переулок, а Эльза сняла туфли и бросилась бежать босиком по обтесанной миллиардами шагов мостовой. Через семь минут она была дома. Задыхаясь от страха, ужаса и пережитого стресса, она буквально взлетела по лестнице. Автоматически поцеловав в нос Патрика, как всегда лежавшего на своем месте около двери, и потрепав его за ухом, к чему он снова остался равнодушен, она прямо в прихожей сбросила с себя насквозь промокшую одежду. В этот момент сирена перестала выть. Одновременно прекратился и дождь. Наступившая тишина была оглушающей.

    Эльза заметалась по крошечной квартире. Она ужасно не любила, когда хаос врывался в жизнь и сотрясал ее мироздание. Она была просто не в состоянии находиться в квартире. Единственное, что девушка могла сделать в этой ситуации и что делала всегда, – это пробежка, которая помогала взять эмоции под контроль.

    Через две минуты, переодевшись, она выбежала из дома, находящегося в тупике и граничащего с лесом. Нормализуя дыхание, Эльза сделала два глубоких вдоха, потянула правую, а затем левую ногу и не спеша начала размеренный бег по дороге, которую знала до мелочей и пробежать по которой могла даже с закрытыми глазами. На этом маршруте она никогда никого не встречала. Местные, которых можно было сосчитать по пальцам, обходили лес стороной. Смешно было ожидать здесь встречи с Иванной или начальником тюрьмы, совершающими вечерний моцион. От мысли о начальнике Эльза фыркнула, отчего дыхание снова сбилось, и она, рассердившись на саму себя, отвлеклась от дороги, тут же споткнулась и чуть не врезалась в человека, вынырнувшего ей навстречу из-за поворота. Эльза увидела перед собой высокого, коротко стриженного мужчину с красивым волевым лицом, и на какую-то долю секунды сердце ее остановилось. Кто он? Что здесь делает? Она шагнула в сторону, чтобы обойти мужчину, он сделал то же самое, в результате чего они столкнулись, и на какое-то мгновение их руки соприкоснулись. Эльза подняла глаза. Пожалуй, она слишком долго была одна. Мужчина смотрел с интересом.

    – Вы кто? – без особых церемоний поинтересовался он.

    Эльза пожала плечами.

    – А кого вы ожидали увидеть? – ответила она вопросом на вопрос. Ей как воздух нужно было узнать, кто этот человек с такими бездонными глазами.

    – Никого. Я тут живу и никогда никого не вижу, – мягко ответил мужчина. Стоявшая перед ним девушка заинтересовала его.

    – А, вы художник, – немного нервно рассмеялась Эльза, словно внутри лопнул тонкий узелок.

    – Можно и так сказать, – улыбнулся мужчина. – А вы, кто же вы все-таки такая?

    – Никто, – грустно улыбнулась Эльза. – Извините, мне пора.

    Она сделала шаг, обходя художника.

    – А имя у вас есть?

    – Есть. – Она остановилась.

    – Но мне вы его не скажете? – насмешливо предположил художник. – Ладно, можете не говорить, но сейчас не лучшее время для прогулок, из тюрьмы кто-то сбежал, вы наверняка слышали сирену, – предупредил ее Альберт.

    – Вы думаете, что преступник сразу отправится на пробежку в направлении города? – рассмеялась Эльза. – Знаете, я не боюсь. В этом городе слишком долго ничего не происходило, так пускай будет сбежавший каторжник. Все лучше тишины.

    Последние слова донеслись до Альберта уже издали. Эльза решила продолжить пробежку. Необъяснимое внутреннее упрямство толкало ее вперед, хотя она прекрасно понимала, что разумнее всего было бы остаться дома и никуда не высовываться. Именно это ей подсказывала интуиция, а она ее всегда слушалась, что нужно было сделать и сейчас, тогда всего того, что произошло далее, можно было бы избежать.

    Прохожий вырос из-под земли неожиданно. Точнее, вначале она увидела ламу. Затем вторую, третью и не успела сообразить, откуда в местном лесу, в котором давным-давно вымерло все живое, взялись ламы, как на дороге показался человек. В руках он держал мощную палку и выглядел так, словно не спал и не мылся очень давно. Мужчина пристально разглядывал Эльзу, а та, остановившись, уставилась на него. Ну какая же она дура! Зачем ее понесло на эту пробежку? Она сделала шаг назад. Незнакомец пристально смотрел на невысокую хрупкую девушку, стоявшую у него на пути.

    – Послушайте, – хрипло начал он.

    – Не приближайтесь, – предупредила его Эльза. – Или я закричу.

    По идее, художник не должен был уйти далеко.

    – Зачем кричать? Мои ламы не любят шума. – Мужчина ухмыльнулся. Во рту у него не хватало нескольких зубов. Она ощутила запах давно не мытого тела.

    Эльза снова сделала два шага назад.

    – Да не бойся, не обижу, – заверил ее мужик, неумолимо приближаясь. – Просто хочу дорогу уточнить.

    Эльза отступила еще на шаг и громко закричала, не дожидаясь, пока он перейдет к активным действиям.

    – Заткнись, дура, чего ты орешь? – попытался остановить ее мужик, но Эльза развернулась и побежала, изо всех сил отталкиваясь ногами от мокрой земли и молясь о том, чтобы не поскользнуться.

    Альберт действительно был неподалеку, она пробежала не больше трехсот метров, когда снова с ним столкнулась. Задыхаясь, девушка прокричала:

    – Там, он там, тот, сбежавший!

    – Ты уверена? – Альберт, всегда державший дистанцию с незнакомыми людьми, с ней как-то удивительно быстро и легко перешел на «ты». Да и в создавшейся ситуации, со сбежавшим уголовником-рецидивистом под боком, было не до обмена любезностями.

    – Да, – кивнула Эльза и разрыдалась. Все напряжение сегодняшнего дня вылилось наружу. – Он говорит, что путешествует с ламами, но это просто прикрытие, я уверена!

    Альберт достал из-за пояса ключ.

    – Беги в направлении водопада, знаешь, где это?

    – Когда обогнешь его, увидишь мой дом. Заходи и жди меня там.

    Альберт кинулся в том направлении, откуда прибежала Эльза.

    – А ты? – беспомощно крикнула она ему вслед.

    Альберт скрылся за деревьями. Эльза почему-то поверила ему. Он был высоким, мощным молодым человеком, проводившим все время на свежем воздухе, и легко смог бы справиться с невысоким противником гораздо старше его. Но она также знала, что вернутся они не скоро. Бродягу нужно будет доставить в полицию. У нее масса времени, в лесу больше бояться некого. Путь свободен.

    Движимая любопытством, уже через двадцать минут она была в доме у Альберта. Прослонявшись по мастерской и в очередной раз насладившись серыми оттенками уходящего дневного света, она взяла одну из его кистей и, обмакнув в еще свежие краски на палитре, написала на холсте: «Спасибо!» Аккуратно закрыв дом и оставив ключ на лавочке возле него, она побежала назад, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Эльза знала, что лес пуст и можно закончить свою пробежку. Успокоившись, она наконец-то вновь обрела давно покинувшую ее уверенность в том, что все будет хорошо.

    Тем временем над городом появились первые военные вертолеты. Послышался собачий лай – вызвали подкрепление, но служебные псы были бессильны. Грязные потоки смыли все следы.

    Эльза вбежала в дом и поднялась по лестнице. Патрика не было возле двери. Она потянула ручку на себя, распахнула дверь в квартиру и задохнулась от счастья, наконец-то оказавшись в объятиях того, кто был для нее целым миром. Эльза в один момент разглядела все детали, словно старый бинокль, заменявший ей зрение все эти ужасные двести восемьдесят четыре дня его заключения, наконец-то сфокусировали – черная щетина, пробившаяся сквозь оливковую кожу, свежая рана на щеке – бордовая запекшаяся кровь, окруженная тончайшими алыми прожилками и нежно-розовой кожей на месте еще двух небольших порезов. Два седых волоса в черной смоли шевелюры и синие, словно крыши Санторини, глаза. Как она могла придумать такое глупое прозвище самому красивому мужчине в мире, которому сама едва доставала до плеча?

    – Они все уснули? – мягко промурлыкала она, впитывая в себя запах пота и мускуса, всегда сводивший ее с ума.

    Пробежав пальцами по его спине, она почувствовала сквозь ткань робы тугую повязку. Эти сволочи сломали ему ребра и серьезно его порезали. Об этом они не договаривались.

    – Конечно, – кивнул Коротышка. – Как убитые. Что ты им дала?

    Эльза молча улыбнулась, и Коротышка сам рассмеялся от глупости своего вопроса.

    – Я никого не встретил в лесу – все, как ты сказала. Откуда ты знала? – Он никогда не уставал восхищаться умом Эльзы.

    – Интуиция, – она пожала плечами.

    – Сюда никто не придет?

    – Может, и придет, но дальше порога не пройдет, – начала заверять любимого Эльза, но ее прервал стук в дверь.

    Коротышка дернулся. На какую-то долю секунды, он даже сам этого толком не осознал, в глазах мелькнула мысль о предательстве, но тут же исчезла. Это же Эльза. Они никогда не предадут друг друга, ведь они с самого роддома, где познакомились их матери, всегда были вместе. Эльза в отличие от него смогла окончить химический факультет. Эти два года разлуки, после того как его вышвырнули из общежития, были единственным временем, когда они не проводили вместе двадцать четыре часа в сутки. Невыносимые два года.

    – В ванную, – тихо скомандовала девушка. Коротышка, как всегда, подчинился.

    Она осторожно подкралась к двери и посмотрела в глазок. Иванна.

    – Открывай, – проскрипела старуха. – Ты там.

    Ошарашенная Эльза открыла дверь, и Иванна протянула ей маленькую бутылочку с белым порошком. Эльза пошатнулась, вынужденная схватиться рукой за косяк.

    Одного грамма белого порошка было достаточно, чтобы свалить с ног даже такого огромного буйвола, как начальник тюрьмы. А она еще и торт им посыпала. Неудивительно, что подмогу ему удалось вызвать только час спустя. На вопросы он не сможет толково отвечать еще около суток. Этого должно было хватить. Эльза взглянула в упор на Иванну.

    – Почему? – тихо спросила она.

    – Потому что мой оттуда так и не вышел, – пояснила старуха и, шаркая, начала спускаться по лестнице.

    Эльза захлопнула дверь и крепко сжала бутылочку в руках. Она с трудом преодолела пять шагов, отделявших ее от ванной.

    – Кто это? – спросил Коротышка, успевший скинуть всю одежду и стоящий обнаженным под душем.

    – Никто, – прошептала Эльза, убирая бутылочку в карман куртки, висевшей на двери, и присоединяясь к нему.

    – Когда они перестанут меня здесь искать?

    – Через двадцать четыре часа. Этого хватит, чтобы они все прочесали и всех проверили.

    – Всех? – не понял Коротышка. Античному богу всегда требовалось несколько минут на осмысление происходящего.

    – Я отправила им двоих подозреваемых. Пускай проверят на возможность причастности к побегу.

    – А потом мы уедем?

    – Мы уедем раньше. Ты и я. И Патрик, – усмехнулась Эльза и уставилась в стеклянные глаза чучела собаки. Их собаки.

    Все «их» она была готова сохранить любой ценой.

    Бог создал Иванну в праздник. Это признавали абсолютно все. Прозвище Конфета закрепилось за ней с самого детства. Придумал его папочка. Он обожал свою девочку, которая нежданно-негаданно, непонятно за какие благие деяния, была ему дарована Провидением ближе к концу жизни.

    Папина Конфета была абсолютным совершенством. Пудровые щеки, сахарные губы, очи голубой глазури, темные тяжелые локоны, как лучшие итальянские шелка, отражавшие солнце. Иванна всегда была в хорошем настроении. Она не останавливалась ни на секунду, ведь в мире было столько интересного – цветные бабочки, которых она ловила яркими сачками. Огромный сад, где она знала все цветы. Многочисленные комнаты старого дома (некогда фамильного зам-ка, который папочка купил для своей девочки).

    Иванна просыпалась с первыми лучами солнца и бежала во двор, чтобы поздороваться с деревьями. Каждое она знала по имени, для всех находилось доброе слово. Она поливала цветы из маленькой лейки и насыпала крошек в птичьи кормушки, после чего возвращалась в дом, где начинался день, полный шалостей.

    Она обожала прятаться в огромном, сделанном из цельного дубового массива шкафу, который располагался рядом с комнатами прислуги, и с озорством через тоненькую щелку наблюдать за няньками, всполошенно бегающими по дому в поисках своей воспитанницы. Их пестрые юбки забавно шуршали, а сами они кричали не своими голосами:

    – Конфета-а-а! Конфеточка, ну где же ты? Пора завтракать, давай, милая, вылезай!

    И никто, никто даже не догадывался, что Иванна была здесь, прямо у них под носом. Няньки удалялись в другое крыло, до Иванны доносились лишь обрывки их криков, и сама себе она казалась крошечным миленьким цыпленком, за которым бегает толпа всполошенных наседок.

    Как к настоящей конфете, к Иванне липло все. Учителя в школе так и норовили погладить по голове, одноклассницы не упускали возможности пощупать новые платьица, старушки на улицах не могли устоять перед желанием потрепать за щечку. Но самым прилипчивым был Драган, сын пекаря, который каждое утро привозил им свежие булочки.

    Драган был всегда. Сколько Иванна себя помнила. Молчаливый, покорный, следующий по пятам, словно грязь, прилипшая к сладкой поверхности. Она уже и не представляла себя без Драгана. Лучший друг, товарищ, соучастник мелких преступлений и исполнитель коварных шалостей.

    С утра пораньше он приходил в дом к Иванне и покидал его, когда начинало смеркаться. Драган все время был рядом. К нему настолько привыкли, что стали считать кем-то вроде члена семьи. Прогнать мальчишку удавалось только на время священного ритуала – принятия ванной.

    Каждый полдень Иванна принимала ванну. С огромным количеством пены. Она обожала радужные пузыри, в которых все причудливо искажалось и можно было придумать целые миры, в которых жили чопорные бутылочки с шампунем, шланг от душа становился огромным удавом, а старая ванна на львиных ножках была чудо-островом, и всем этим правила принцесса Иванна.

    Папочка делал все, чтобы его Конфета как можно дольше жила в мире иллюзией, ведь она вступит во взрослую жизнь, где такого счастья и безусловного обожания наверняка не будет.

    Но он ошибся. В театральный институт Иванну взяли после первого же конкурса. Дело было вовсе не в председателе приемной комиссии, друге детства папочки, а в том, что Иванна настолько хорошо пела и танцевала, что ее можно было сделать четвертым элементом, на который люди готовы смотреть вечно. Пожалуй, она могла бы даже затмить огонь, воду, а уж работающего человека и подавно.

    Первым ее поздравил Драган – подарил торт, рецепт которого ему передал отец. Они взяли два велосипеда и сбежали на край города, где съели торт одной ложкой на двоих.

    Первая же роль в сериале словно поезд-экспресс перенесла Иванну из статуса всеобщей деревенской любимицы в королевы экрана. Страна сошла с ума. Предложения сыпались одно за другим, Иванна даже стала их перебирать. Папочка раздувался от гордости и подарил своей Конфете настоящий автомобиль. Такой же прекрасный, как она сама, полыхающий, блестящий, вызывающий завистливые взгляды. Само собой, такая машина не могла долго оставаться без водителя.

    Его звали Иваном. Иван тоже был звездой, из тех, чьи подъезды украшают надписи и признания в вечной любви.

    Черноволосый, чернобородый, со взглядом, который мог растопить даже самую жесткую карамель. Иван и Иванна. Даже имена у них были настоящим подарком для прессы. Где бы пара ни появлялась, она всегда привлекала внимание. Оба были настолько прекрасны, что даже ненавидеть их было невозможно. Между съемками Иванна звонила Драгану и рассказывала о своем счастье. Драган был намного лучше подружек, он всегда был готов выслушать, никогда не перебивал и обходился без банальной чуши в стиле «все актеры бабники» или «с таким красавчиком счастья не построишь».

    Месяц спустя Иван и Иванна купили квартиру. Абсолютно белую. Они были безусловно счастливы. Папочка плакал, отпуская свою Конфету во взрослую жизнь, но, глядя в ее глаза, у него просто не хватило духу перечить. Лишь заметил, что полностью белое пространство – это нерационально, быстро испачкается.

    Проблемы грянули в первый же полдень. Когда Иванна решила принять традиционную ванну с пеной, а Иван ждал ее, чтобы пообедать – прием пищи в полдень всей семьей был святым для него. Сын вольного художника, с молоком матери он впитал только один принцип – мир может рушиться, но в двенадцать часов вся семья садится за стол.

    Удовольствие от ванной было испорчено, но Иванна наконец-то поняла, что имела в виду мама, бесконечно талдыча о компромиссах. Похоже, это и была пресловутая взрослая жизнь, и надо было научиться с этим мириться.

    Съемок становилось все больше, а Ивана все меньше. Они ужасно скучали друг по другу. Иванна плакала в трубку, рассказывая Драгану, что за последние два месяца видела Ивана лишь на обложках журналов. Она стала забывать слова роли, а день, когда она перепутала съемочные площадки, стал настоящей катастрофой. Она полночи провела в ванной, снимая стресс, погружаясь в цветные пузыри беззаботного детства. Тогда она и подумала, что, возможно, пора приостановиться и остепениться. Пришло время создавать в цветных пузырях миры для другого малыша, своего собственного.

    Кто и когда предложил альтернативу в виде порошка, она уже точно и не помнила. Очевидно, на какой-то вечеринке в их белой квартире. Кстати, год спустя она признала папочкину правоту, белую квартиру не смогла спасти даже армия домработниц. Все в ней как-то посерело, и это жутко раздражало Иванну. Она не хотела жить в грязно-белом цвете и настояла на переезде в серый интерьер.

    Вместе с порошком в жизнь пришли и другие новшества. Легкое перекрытие кислорода, галстук и даже ремень поначалу были довольно забавны. Они с Иваном снова обрели друг друга, мир расцвел совершенно новыми, доселе неизвестными, взрослыми красками, и ванна после, призванная их смыть, была особенно приятна.

    Иванну назвали лучшей актрисой страны. Господь и его феи целовали ее в лоб каждое утро. Голубые глаза лучились, волосы к тому времени ставшие прямыми как стрела, по-прежнему отражали отблески дорогой рекламы. Маленькая Конфетка превратилась в роскошный десерт.

    Стройные ноги, крутые бедра и при этом талия Скарлетт О’Хара. На Драгана и его дурацкую привычку постоянно тащить булки на встречи времени оставалось все меньше. Да и Иван его не одобрял. Перед тем как отчалить в Америку на съемки продолжения нашумевшего фильма, специально оговорил – никакого Драгана!

    Конфете было грустно и одиноко. Порошок уже не веселил, да и отец, обо всем догадавшийся, не стал устраивать скандалы и укладывать в клинику, а просто принес фотографии женщин, которые им чрезмерно увлекались. Иванне хватило одного взгляда, чтобы самой поехать в уединенный санаторий, взяв две недели отдыха от съемок. Драган был уже там. Приехал на велосипеде, предложил прокатиться. Во время коротенькой поездки по лесу ей даже показалось, что она снова видит цветные пузыри, разливающиеся в воздухе. Но она прогнала чудесное видение – это все порошок и его последствия. Откуда могли взяться пузыри в лесу? Но каждый раз, когда Драган приезжал, чтобы проведать ее, лес раскрашивался в невероятные цвета. Совсем как в детстве, из которого ей впервые не захотелось возвращаться во взрослую жизнь.

    Спустя неделю позвонил Иван и, сразу обо всем догадавшись, как обычно разнервничался и бросил трубку, после чего больше не звонил. Иванне не хотелось об этом думать. В ее детстве не существовало никакого Ивана, и там ей было хорошо.

    Две недели спустя, вернувшись в серую квартиру и листая скопившуюся прессу, в одном из журналов она увидела фотографии Ивана с другой девушкой. Худощавой блондинкой.

    Вначале она порвала все газеты. Затем разбила рамки с их фотографиями. Этого ей показалось мало, и она разрезала на тонкие полоски всю его одежду. Когда на пороге показался сам Иван, решивший приурочить свой приезд к возвращению любимой из клиники, она кинулась на него с первым, что попалось под руку, – кухонным ножом. Раны оказались неглубокими, но крови было много. Иван с трудом успокоил свою Конфету, сам заклеил и продезинфицировал порезы и всю ночь провел на коленях, уверяя, что этот снимок – только реклама нового фильма. На следующее утро Иванна мыла его в полуденной ванне, умоляя простить.

    Они попробовали начать все сначала. Новый виток отношений. Сменили квартиру (с серого паркета пятна крови так до конца и не отмылись), на этот раз выбрав темный интерьер, который больше соответствовал их настроению. Они решили, что нужно родить ребенка. Четвертый десяток был не за горами, общественность ждала, а Иванне каждую ночь снились малыши и малышки. Такие же, как она, – с кудрями и глазурными щечками, которые можно было бы зацеловывать и любить без условий.

    Иван, кажется, тоже созрел. Но процесс не приносил им удовольствия. Вернулись старые забавы, в один из дней Иван признался, что, когда она бросилась на него с ножом, это было незабываемо, такого он не испытывал никогда. Не могла бы она. Могла, конечно же. Было страшно, но она любила, поэтому могла.

    Это продолжалось довольно долго. Порезы на теле были маленькой тайной, от которой все внутри замирало. На ответственных мероприятиях она легко касалась левой лопатки, под которой был свежий шрам, он слегка морщился, кивал на туалет, она опускала глаза вниз, и на следующей день пресса снова писала о невероятно страстных отношениях Ивана и Иванны.

    В тот раз она не рассчитала, нож соскользнул и задел артерию. Когда Конфета осознала, что крови слишком много и Иван слишком бледен, она кинулась звонить Драгану. Тот, как всегда ничего не понявший, просто вызвал «Скорую» и примчался сам, чтобы увидеть, как Иванну забирает полиция. Конфета рыдала, яркие карамельные краски смывали с лица горькие слезы. Но что он мог сделать?

    Он исправно ходил к ней в камеру заключения и к Ивану в больницу. Здоровье последнего его не особо интересовало, но ему нужно было удостовериться, что тот жив и его Конфете ничего не угрожает. Каждое утро Драган скупал прессу, писавшую о процессе (ему самому адвокаты, конечно же, ничего не рассказывали, а Иванна только плакала и вспоминала, каким вкусным был тот торт, который они съели одной ложкой. Он пообещал, что испечет точно такой же, когда она выйдет.

    Процесс был настолько громким, что кроме родной страны им заинтересовались и за океаном. Прислали корреспондентов его освещать.

    В арестантской робе Иванна была особенно эффектна, даже у судьи сжалось сердце, и он безоговорочно поверил в то, что она не убийца. Да и Иван исполнил в зале суда свою лучшую роль – всепрощение. Он зла не держит. Иванну освободили на месте, и пара слилась в страстном поцелуе под прицелом фотокамер. Жалко, что папочка смог это увидеть лишь по телевизору. На радостях он расцеловал всех медсестер – это его доченька, она свободна, какая же она красавица! Настоящая звезда. А кто из них без греха? Медсестры кивали из вежливости, криво усмехались и как-то поспешно выключали телевизор.

    Дальше была лавина. О них узнал весь мир. Иван и Иванна, как десять лет тому назад, только на три головы выше. Их ждали на ток-шоу, им предлагали главные роли, а Голливуд приглашал в самый кассовый фильм. Подобной реакции они сами не ожидали – их опасные игры возбудили весь мир. Отказавшись от главных ролей в местном сериале, они подписали договор, и Иванна улетела в Америку, так и не успев съесть торт, который испек для нее Драган.

    По прилете Иванну начало немилосердно тошнить, на что Иван ответил, что сейчас не время. Их гонорар за фильм на двоих составит десятки миллионов. После этого они смогут родить и усыновить хоть десять детей. И будут как Лиз Тейлор и Ричард Бартон. Или даже лучше. А так что? Что она даст своему ребенку? То же самое, что дал ей папочка?

    Это было чересчур. Впервые в жизни Конфета растаяла, ведь в аэропорт она приехала прямо с похорон отца. Толком не понимая, что творит, она бросилась на Ивана. Тот неправильно истолковал ее движение, решил, что ее снова охватила страсть, но уже очень скоро понял, что ошибся. Иванна была вне себя от ярости. Оказывается, до этого она даже толком никогда в жизни и не злилась. Сейчас в ход шло все: диванные подушки, книги, телефон и даже настольная лампа. Иван был вынужден защищаться и не рассчитал своей силы. Иванна упала, сильно ударившись головой и обрушив на себя стеклянный журнальный столик, засыпавший ее мириадами осколков. Перед тем как потерять сознание, ей показалось, что она во дворе своего старого дома, вокруг мыльные пузыри и мир сквозь них прекрасный и радужный.

    В тот день она потеряла не только ребенка, но и глаз. Врачи сказали, что могут поставить искусственный, но им понадобится какое-то время. Голливудский агент, вдруг потерявший фирменную улыбку и отводя здоровые глаза в сторону, предложил ей отдохнуть, прийти в себя. Сформулировал свои мысли так искусно, что она даже и обидеться не смогла. Съемки в фильме предполагают активную физическую деятельность, которая ей сейчас катастрофически противопоказана. Кажется, так.

    Иван не приехал в аэропорт, когда она улетала. На этот раз в тюремную камеру заключили его, и фанатки устроили акцию протеста с фотографиями любимца под окнами полицейского участка. Киностудия объявила, что удваивает гонорар Ивана и ждет, когда его отпустят. О таком пиаре они и мечтать не могли.

    Иванна не стала выдвигать никаких претензий. О своем возвращении не сказала даже Драгану. Вначале перезвонила тем, кто звал на главную роль в сериале. Отговорки были настолько смешны и нелепы, что она не стала их слушать до конца. Потом истек срок рекламного договора с косметическим концерном и на место Иванны пригласили молоденькую теннисистку. Другая восходящая певческая звезда заменила ее лицо и тело в рекламе женской одежды. А в сериале, который они отсняли на пятьдесят серий вперед, чтобы продержать зрителей в напряжении во время съемок в Голливуде, главная героиня, неожиданно для самой Иванны, скоропостижно умерла… Ее участие больше не требовалось.

    Конфета была надкушена и брошена. Никто не хотел поднимать ее с земли. Да у нее самой никаких чувств и эмоций не осталось, словно все они вытекли вместе с начинкой.

    Она вернулась в старый дом. После смерти отца там было темно и сыро. В подвале начала скапливаться вода, по капиллярам она поднималась все выше и выше. Старый дом задыхался, как больной пневмонией. Еще немного – и он утонет, захлебнется временем. Ванна на львиных ножках покрылась ржавчиной, ее с трудом удалось отмыть и пустить горячую воду. В старом шкафу она нашла остатки пены. Давно просроченная, но какое это имело значение? В принципе теперь ничего не имело значения, кроме упоительного спасительного тепла и последнего взгляда на мир через свет высоких окон, преломляющийся в пузырьках пены. Обращаться с ножом она умела. Это должно было стать ее последней, прощальной ролью.

    Непонятно откуда Драган узнал, что она вернулась домой. Опять пришел со своими нелепыми булками. И впервые в жизни влепил ей пощечину. От всей души. На долю секунды ей показалось, что голова оторвется. Радужные картинки испарились под натиском холода и черноты. Бесцеремонно он оттащил ее в гостиную, накрыл сверху колючим пледом и не давал из-под него выбраться два дня. Даже в туалет сам водил. Не кормил, не поил, булки выбросил в окно. И добился желаемого. Иванна снова начала чувствовать. Но вовсе не то, что должна была. Она попросила принести ей газеты. Драган кивнул и отправился за ними, предварительно перекрыв всю воду в доме и спрятав ножи.

    Пресса справилась со своей задачей на «отлично». Она прямо-таки кишела снимками Ивана, и с каждым взглядом на любимое лицо Иванна понимала, что есть чувства гораздо сильнее любви. Например, ненависть. Вот Иван все с той же стройной блондинкой, волей судьбы заменившей Иванну во франшизе. Вот он на престижной вечеринке со звездами первой величины. Вот он беседует с самой богатой чернокожей женщиной мира и со слезами на глазах повествует историю своей любви к Иванне. Вот он делает официальное заявление, что напишет книгу и даже снимет фильм об этой трагической эпопее. Возможно, даже пригласит Иванну сниматься.

    Через два дня в полицейском участке она сделала официальное заявление, в котором обвинила Ивана в нанесении ей тяжких телесных повреждений и увечий, повлекших инвалидность.

    Колесо заскрипело, повернулось и подмяло под себя вчерашнего чемпиона-победителя. Никакие поклонницы под окнами полицейского участка не помогли. Первой под давлением общественного мнения от Ивана отказалась франшиза. Наверняка и для него белозубый агент сумел подобрать правильные слова – возможно, не точно такие, как Иванне, но какое это имело значение? Она наконец-то почувствовала себя значительно лучше.

    В ожидании суда Иванна попросила Драгана научить ее печь хлеб. Он попытался возразить, но она была настойчива. Детей рожать она была не в состоянии, зато теперь могла каждый день творить маленькое созидательное чудо. Она так увлеклась, что даже начала упрекать Драгана, что он раньше не приобщил ее к выпечке. Это было прекрасно! Запах дрожжей, их рост, увеличение в объеме, все это давало возможность на какую-то секунду почувствовать себя Богом, творцом. Созидание намного лучше разрушения. Оказывается, жизни можно радоваться и без антуража. И она обязательно начнет это делать, как только закроет последний вопрос.

    На суде она была хороша. Если бы там присутствовало жюри кинематографического фестиваля, ей бы обязательно присудили «Оскар» или «Золотую пальмовую ветвь». Она настолько красочно живописала все ужасы и ту бездну, в которую скатилась ее жизнь из-за нежелания некогда любимого человека иметь детей, что судья дрогнула. Иван отправился в тюрьму.

    Вначале массы бурлили, но, как это часто бывает, через неделю нашлись новые поводы. Поклонницы ходили на свидания толпами, писали письма, передавали игрушки, но вскоре и им надоело. До последнего боролась семья, но смысла видеться чаще, чем раз в месяц, не было. И лишь Иванна приходила в тюрьму регулярно, не пропустив ни одного раза.

    Снимая темные очки, молча смотрела на него. В какой-то момент она поняла, что молчаливый взгляд эффектнее всего. Иван не выдержал первым и отказался от свиданий. Тогда она написала ему письмо, а за ним еще, и еще одно. В них она кратко сообщала, что будет ждать его в день освобождения на выходе, ибо была уверена, что хотя бы одно из этих писем он получил и прочел.

    Она с огромным нетерпением ждала этого дня, ставила в календаре крестики, но Иван оказался хитрее. За два дня до выхода на волю он затеял глупую драку, в которой пострадал один из заключенных. Срок продлили. Иван так и не вышел.

    Иванну снова захлестнуло чувство ненависти, которое дало понять – она жива, она на плаву. Иван умен, но она умнее. Она это ему докажет. Иванна опять начала ездить и писать письма. Теперь каждый день был наполнен смыслом. Утром она творила маленькие чудеса в булочной Драгана, а после обеда отправлялась в тюрьму, просила свидание и передавала письма.

    Дни полетели со скоростью карусели. Каждый день один и тот же ритуал. Ей пришлось прерваться лишь на неделю, когда Драган попал в больницу с воспалением легких. Там, на больничной койке, он подарил ей тоненький золотой ободок. Ничего не сказал, просто положил ей в руки, она без лишних слов надела и кивнула. С Драганом говорить было необязательно, он понимал ее и так. Она знала, что друг не будет против этих поездок. Драган всегда понимал, в чем смысл ее жизни. Наверное, поэтому и умер, так и не выйдя из больницы.

    Теперь в жизни Иванны оставались только булочная и Иван, о котором забыли абсолютно все. Кроме нее.

    Постоянными стычками и драками он намотал существенный срок к своему первоначальному заточению, и в конце концов его перевели в серый город, из которого никто не возвращался. Иванна была рада. Она много читала об этой тюрьме. В ней невозможно было ввязаться в драку, и она была уверена, что рано или поздно наступит день, когда серая дверь откроется и она его встретит, обязательно встретит.

    В свою новую жизнь она забрала только ванну на львиных ножках и булочную. Ту, которая осталась ей после Драгана, поменяла на ту, что ржавела и умирала в городе вечного тумана. Золотой ободок никогда не снимала, и вскоре все были уверены в том, что она ждет мужа из тюрьмы.

    Целыми днями она пропадала на работе. Приходила к пяти утра и уходила после восьми вечера. Единственным незыблемым ритуалом был ее перерыв с одиннадцати тридцати до часу. Потому что ровно в полдень каждый день она, пообедав, принимала ванну. С пеной.

    Сегодня стало исключением. Она не смогла принять ванну из-за поднявшейся суматохи, но ее это ничуть не расстроило. Иванна знала, что с сегодняшнего дня вся ее жизнь да и бытие целого города изменятся навсегда.

    Вертолеты покинули город спустя три часа. Сделав несколько кругов над лесом и не обнаружив там ничего нового и интересного, пилоты отправились домой, стараясь успеть до грозовой бури, которую обещали к вечеру.

    Люди с собаками ушли после нее. Стихия смыла все следы, и собаки больше ничем не могли помочь.

    Выйдя на следующий день из дома и строго-настрого запретив Коротышке шуметь, Эльза отправилась в булочную. Иванна была на месте и в своем стиле – полное безразличие ко всему происходящему. Эльза решила воспользоваться ее тактикой. Словно вчерашний день им всем приснился. Не было никакой сирены, побега и белого порошка. Иванна достаточно красноречиво дала понять, что она на ее стороне.

    Тем не менее этот день провел незримую черту между прошлым и настоящим. Сегодня все пошло не по расписанию. Автобус со сменой пришел вовремя, но никто не заглянул в булочную – всех, кто вчера был на посту, от работы временно отстранили. В том числе Карла и Марию.

    Заглянули два хмурых человека с одинаковыми лицами, повадками и пристрастиями – заказали две чашки крепкого кофе без сахара и пару сэндвичей с ростбифом. Расплатились, оставив сдачу Эльзе, и ушли.

    Спустя полчаса в булочную вихрем ворвалась Кира, жена Андерса, – шапка кудрявых рыжеватых волос, умопомрачительное пальто и легкий французский шарфик. Единственная женщина в этом городе, умудрявшаяся выглядеть цветной картиной, а не черно-белой фотографией.

    – Эльза, я на тебя рассчитываю! – с порога провозгласила она и кинула на стол несколько листовок.

    Эльза молча взяла одну из них. Листовка призывала жителей города объединиться и создать добровольную охрану, которая будет патрулировать город и проверять его жителей, чтобы сбежавший преступник не смог никому причинить вреда.

    – Кира, но его же ищут с собаками и вертолетами, – удивилась Эльза.

    – В том-то и дело, Эльза, что ищут его, этого преступника, и никто даже не задумывается о нашей безопасности! На нас всем плевать, как обычно. Даже если он прирежет пару-тройку граждан, их трупы станут лишь уликами на пути к поимке преступника.

    – Кира, мне кажется, что он сидел не за убийство, – мягко возразила девушка. – Вряд ли он захочет прибавлять себе срок.

    – Эльза, ты такая наивная! – фыркнула Кира. Темперамент предков-ирландцев кипел и переливался через край. Огненно-рыжие кудри сотрясались от возмущения, зеленые глаза – тоже подарок ирландского дедушки – звали на баррикады, словно Родина-мать.

    На шум из кухни показалась Иванна. Кира и ей вручила стопку листовок.

    – Иванна, нам нужна твоя помощь, – горячо заговорила она. – Люди тебя знают и доверяют. Возможно, мы дадим номер булочной как горячий. Если вдруг кто-то заметит нечто подозрительное, они смогут позвонить тебе сюда…

    Иванна бросила стопку листовок в мусорное ведро, сняла со ржавого гвоздя возле входной двери связку ключей и выразительно ими прогрохотала.

    – Ты хочешь закрыть булочную? – удивилась Эльза. Иванна кивнула и, как всегда одетая в старую выцветшую юбку и полинявшую до безобразия кофту, направилась к выходу.

    – Иванна, равнодушие нас погубит! Судьба этого города в наших руках, – продолжала пламенно взывать Кира, но старуха осталась глуха к ее призывам. Неужели эта активная баба думает, что ее может напугать какой-то преступник? Просто нелепо. Даже не стоило тратить слова, чтобы это ей объяснить.

    – Кира, прости, мы закрываемся, – твердо заявила Эльза, снимая фартук и вешая его на обычное место.

    Иванна потеснила Киру к выходу, та попыталась уцепиться за дверной проем, но ей это не удалось. Иванна была мощнее. Через мгновение Кира очутилась на улице под проливным дождем, но ей повезло – к остановке подъехал автобус, вздохнул, по привычке прилег на старый железный борт и проскрежетал по тротуару. На этой остановке садилась только Эльза, но сейчас было не ее время. Кира развернулась и бросилась бегом к автобусу. Влетев в открытые двери в последний момент, она начала раздавать листовки одиноким гражданам, отправленным сегодня с работы домой.

    Эльза, накинув легкое пальто, наткнулась на старуху, замершую в дверях.

    Иванна что-то сосредоточенно искала в недрах карманов своей древней юбки. Наконец извлекла на свет пачку старых купюр и протянула ее Эльзе.

    – Вы меня увольняете? – искренне удивилась та. До зарплаты было еще две недели, а Иванна не была замечена в расточительстве.

    Та пожала плечами и вышла. Спрятав купюры в карман крошечной сумочки, Эльза последовала за ней. День был промозглым, северный ветер ломился под одежду, выстуживая последние капли тепла. Эльзе не хотелось сейчас тратить время на пререкания и отдавать Иванне излишки – невооруженным глазом было видно, что та дала ей значительно большую сумму, чем Эльза заработала. Но Иванна умна и знает что делает. К тому же она, Эльза, это по праву заслужила.

    Старуха закрыла булочную на ржавый навесной замок и зашаркала в сторону дома, располагавшегося в самом тупике города.

    Эльза развернулась, чтобы направиться домой. В последний раз пройти осточертевший путь. В городе все спокойно, за исключением Киры, но ее действия легко предугадать. Они с Коротышкой ничем не рискуют – его следы смыла стихия, собаки ушли, военные прочесывают порт, вокзал и единственную дорогу. Пришла пора из этого ада возвращаться к жизни. Остановившись, она развернулась и позвала:

    Старуха удивленно обернулась и бросила взгляд на девушку. Эльза, повинуясь каким-то странным сантиментам, быстро подошла к ней и обняла. Но уже через мгновение разомкнула объятия, почувствовав, что у Иванны такой близкий контакт вызывает лишь не-приятие.

    – Спасибо, – пробормотала Эльза и, развернувшись, быстрым шагом направилась к дому. Старуха, посмотрев девушке вслед, усмехнулась и зашаркала к своему тупику.

    Пожалуй, Иванна единственная, по ком она будет немного скучать, когда наконец-то уберется из этой дыры. И вовсе не потому, что старуха ей особенно дорога, а из-за того, что она так и не смогла ее понять, прочесть, как книгу. Такое с ней случалось очень редко. Эльза обладала абсолютно мужским мышлением – помнила только тех, с кем у нее ничего не получилось.

    Десять минут спустя она была дома и тихонько открыла дверь. Коротышка крепко спал в ее постели – прошлую ночь они провели без сна.

    Сейчас он мерз – набросил поверх плотного покрывала ее пальто и шарф. Эльза с любовью посмотрела на него – само совершенство. Она сняла пальто, туфли, повесила на крючок сумочку. Тихонько подойдя к кровати, еще несколько мгновений полюбовалась на него и резко сдернула одеяло.

    Коротышка вскочил и тут же бросился на пол. Эльзу сразу затопила волна нежности, сродни материнской, – тюремная привычка. Интересно, сколько времени уйдет на то, чтобы от нее избавиться? Она даже обругала себя – с ним надо быть нежнее и ласковее, хотя бы первое время.

    Эльза опустилась перед любимым на колени и погладила по темной голове.

    – Прости, я не хотела тебя напугать. Мы должны идти, – ласково, но настойчиво сказала она.

    Коротышка еще не полностью отошел ото сна.

    – Куда? – Он с трудом поднялся и сел на кровать.

    – Мы уезжаем. Точнее уплываем. В порту нас уже ждет яхта. Капитан обо всем договорился с береговой охраной. Мы с тобой выберемся через лес, его уже не прочесывают. Правда, нам придется идти всю ночь, чтобы проскочить все засады на пути к порту. И ночевать придется в лесу.

    – Как в лесу? У тебя там есть дом?

    – Нет, никакого дома. Ночевать будем под открытым небом. Я приготовила спальники и запас еды. Документы я сделала новые, в моем рюкзаке лежат подготовленные для тебя силиконовые накладки на щеки и веки, линзы, очки и парик. Будешь как новенький. Мы теперь мистер и миссис Джонсон. Ищут одного мужчину, искать семейную пару не будут.

    Говоря все это, Эльза сбросила платье и скользнула в привычную одежду – штаны для бега и спортивную футболку. Только вместо кроссовок надела горные ботинки – в них будет проще пережить дождь. Затем накинула на себя легкую куртку, висевшую на двери. Открыв шкаф, отодвинула в сторону заднюю стенку, которую сделала сама, едва въехав в квартиру, и достала оттуда мужскую одежду – темный спортивный костюм и горные ботинки. Их она привезла с собой. Бросила одежду на кровать.

    Коротышка был полностью обнажен. Набросив сверху одеяло, он подошел к окну и уставился в никуда.

    – Эльза, я устал. Мы можем уйти завтра?

    – Я правда устал. – Он повернулся к Эльзе и жалобно посмотрел на нее. Она чуть не поддалась.

    – Потом отдохнешь, сейчас не время, нужно убираться отсюда. К нам могут прийти в любой момент. Люди из управления в городе. Одевайся.

    Коротышка хотел что-то сказать, но передумал. С Эльзой бесполезно спорить, она всегда была права и непререкаема. И действительно знала, как будет лучше.

    Три минуты спустя он уже переоделся и пытался застегнуть свой рюкзак, который Эльза собрала для него заранее. Девушка, полностью собранная, со своим рюкзаком за плечами, молча наблюдала за этими попытками. Когда Коротышка чертыхнулся, она мягко отстранила его и застегнула ремни.

    – Меня этот город просто убивает, – он слабо попытался оправдаться. – Сил вообще нет. Как ты тут жила все это время?

    Он кивнул, почувствовав неловкость. Помимо рюкзака, такого же, как и у него – со спальным мешком, провизией, водой, самыми необходимыми вещами и деньгами, Эльза тащила еще и сумку, в которую уложила Патрика и две книги. С ними она не расставалась. Он поколебался – надо предложить ей помощь, он же все-таки мужчина. Но потом передумал. Эльза сильнее его. Намного.

    Часы на старой церкви пробили восемь. На улице кромешный ад – ни одного фонаря и зарядивший с полудня дождь. Он наверняка промокнет и заболеет.

    – Я пойду первой, – отвлекла его от мрачных раздумий Эльза. – Ты последуешь за мной спустя пять минут. Засеки время. Старайся держаться подальше от домов. Выйдешь из дома, повернешь налево и быстрым шагом пересечешь улицу, затем зайдешь в лес. Там я буду тебя ждать. Справишься?

    Она с беспокойством посмотрела на любимого. Тот, несмотря на холод, утер пот со лба.

    Она кивнула. Прижалась губами к его губам и вышла, бросив напоследок:

    Безуспешно борясь с разрывающей шрапнелью головной болью, Карл нарочито громко открыл дверь. Он почти сутки не был дома. Вначале выпал из реальности прямо за рабочим столом, а потом едва не задохнулся от невыносимой вони. Как всегда, чересчур усердная Мария вылила на него половину бутылочки нашатырного спирта, стремясь привести шефа в чувство. Девушка была в ужасе оттого, что, несмотря на царящий в тюрьме фирменный сумасшедший дом, шеф не подавал никаких признаков жизни, кроме громогласного храпа.

    После трех чашек свежезаваренного кофе он выдержал несколько часов выматывающих бесед с двумя мужчинами из центра, чьи лица и глаза ничего не выражали. Пара прибывших походила на дохлых камбал, который день тихо тухнущих на синтетическом льду прилавка рыбного магазина. Последний раз он встречался с ними после перевода Коротышки в его тюрьму. Ходили слухи, что эти двое и отловили преступника, поэтому особо были заинтересованы в его сохранности. Они лично проверили тюрьму на соответствие и дали длительные нудные вводные данные о том, как нужно обращаться с особо опасным преступником.

    И сейчас эти люди проявляли большой интерес к тому, как Коротышке удалось сбежать. Карл так ничего и не сумел им объяснить. На все вопросы у него был один ответ. Он вышел вчера в обед, чтобы выпить кофе, потом ему стало плохо и он уснул. Нет, к сожалению, ни кофе, ни торт нельзя взять на исследование. Он все выпил и съел. Где купил? Так в областном центре, куда ездил утром по делам, отвозил медиков, приводивших в порядок Коротышку после ночной драки.

    Не добившись ничего вразумительного от Карла, пара пообещала вернуться к разговору завтра и отправилась в отдел кадров, изучать личные дела сотрудников.

    Потом были вертолеты, собаки, специальное подразделение, рассыпавшееся по городу, словно бисер со старого цыганского ожерелья. Суматоха в тюрьме, слезы Марии, растерянность обслуживающего персонала. Этот день, казалось, никогда не закончится.

    Страсти улеглись с закатом солнца. В этом городе после наступления темноты не спасали ни приборы ночного видения, ни собаки. Поиски отложили до утра, но Карлу так и не удалось уйти. Пришлось проводить внутреннее расследование и беседовать со всей сменой, пытаясь вычислить замешанных в этом деле охранников. Все были сбиты с толку и как под копирку рассказывали о неожиданном сне и усталости, сразивших их в самый неподходящий момент. Затем второй раунд переговоров с непрошибаемой парочкой, и только к вечеру Карл смог отправиться домой. Он адски устал и мечтал о теплой постели. Но вначале необходимо было выполнить святую обязанность.

    За пять шагов до входной двери он достал ключи от квартиры из своего портфеля (пока строители трудились над его новым домом на окраине города, он продолжал обитать в узком домишке в самом центре, некогда принадлежавшем мэру) и принялся нарочито громко ими звенеть.

    Это было старым ритуалом. Его и Алисы. Дочка слышала поворот массивного кованого ключа в старом замке в любом, даже самом отдаленном уголке дома, и всегда бежала навстречу. А Карл пытался догадаться, в каком виде сегодня будет его любимая девочка, большая охотница до маскарада. Он почти всегда угадывал – любящее отцовское сердце подсказывало.

    Открыв дверь и тяжело переступив порог, он быстро окинул взглядом идеально чистый холл. Кажется, жена красила белый пол раз в неделю, чтобы сохранить его оригинальный цвет. Несомненно, Моника украсила бы собой передачу о тех фриках, которые вычищают унитазы зубной щеткой, а потом облизывают их, чтобы доказать телезрителям, что фаянсовые чаши стерильны. Но хотя Карл и не упускал возможности подколоть жену ее чистоплюйством и тягой к полной стерильности, граничащей с обсессивно-компульсивным расстройством, ему нравилась выхолощенность собственного дома.

    Нравился этот длинный узкий белый коридор с высокими потолками, украшенными лепниной, оставшейся в наследство еще от первого градоначальника. Нравились выкрашенные в цвет сливочного мороженого панельные стены и вместительные шкафы, которая рачительная Моника разместила за ними. Ей удалось вырвать у узкого пространства всего один метр, но таким образом она убрала все лишне с глаз долой.

    Карл вдохнул тяжелый запах вишни и ванили. Жена обожала ароматические свечи и жгла их сутками напролет, словно пыталась всеми возможными способами отделаться от запахов, преследовавших ее на работе.

    Карл открыл ближайшую к нему дверцу и поставил тяжелый портфель во встроенный шкаф. Из бокового кармана он достал небольшую конфетку в блестящей обертке и оставил ее на полочке для ключей. Повесил в шкаф легкое пальто, которое надел вчера с оглядкой на непрекращающийся дождь. Карл снимал шляпу, когда услышал топот ножек.

    Сегодня его девочка была принцесса. Розовой мармеладкой, облаченной в платье пунцового цвета, вызывающего резь в глаза. Алиса это платье просто обожала и в последнее время постоянно его носила.

    – Папочка! – Дочка с разбегу кинулась Карлу на шею и чуть не снесла его с ног. Девочка подросла. По тому, как жалобно треснули швы на ярком платье, это стало особенно понятно. Пожалуй, стоит заказать портнихе новый костюм для Алисы, точно такую же модель. Раз уж она ее так любит.

    Карл крепко обнял дочь и поцеловал в кудрявую макушку, украшенную ярким бантом в масть платью.

    – Я принцесса, – пояснила Алиса отцу.

    – Красиво? – Алиса взялась за юбку и покрутилась перед отцом.

    У Карла в глазах зарябило от искр, которые отбрасывала ярко-кислотного цвета ткань.

    – Смотри, папа, я делаю солнышко! – Алиса снова закрутилась на месте, в надежде, что ее юбка закружится вместе с ней и высоко поднимется вверх, образуя «солнышко».

    Карл притворно закрыл глаза и замер в восхищении.

    – Самое настоящее солнышко, милая. Я просто ослеп от такой красоты!

    Алиса счастливо засмеялась, и Карл снова привлек ее к себе. Его кусочек счастья, его отрада и глоток другой жизни. Чистой, неизгаженной.

    В обнимку с дочерью, болтающей обо всем на свете, они прошли через белый коридор в столовую.

    Сюда Моника принципиально не стала проводить верхний свет. Предпочла снабдить небольшую комнату свечами в старинных медных подсвечниках. Карл поспорил для приличия, но в целом полностью положился на жену. Он доверял вкусу Моники и даже не сомневался, что пожар она не допустит ни при каких обстоятельствах.

    Свечи, повсюду свечи. Наглухо задрапированное окно, тяжелые дубовые панели низко висящего потолка. Свечи сжигали кислород, отчего слегка кружилась голова и размывалась реальность. Переступая порог столовой, Карл немедленно погружался в полудремотное состояние, все рефлексы притуплялись. На какую-то долю секунды ему показалось, что сейчас он потеряет сознание. Сегодня его рефлексы были и так не в лучшей форме.

    Массивный дубовый стол был накрыт к ужину. Как обычно, без Карла есть в этом доме не садились, даже несмотря на поздний час. Кипено-белая скатерть. Накрахмалена, безупречна. Старинные голубовато-серые, истертые временем и полировкой широкие тарелки с золотистыми вензелями (Моника утверждала, что они достались ей от прабабушки). Они служили подставкой для тарелок поменьше, в которые уже был разлит прозрачный, как слеза, бульон. В нем плавало хирургически точно нарезанное вареное яйцо. И только под тарелкой Алисы была положена широкая клеенчатая салфетка, призванная минимизировать ущерб.

    – Фу, суп, – немедленно запротестовала Алиса.

    – Милая, нужно обязательно есть жидкое и горячее, хотя бы раз в день, – ровным тоном прервала детские страдания Моника, входя в комнату.

    – Здравствуй, дорогой, – кивнула она мужу.

    – Здравствуй. – Карл нарочито небрежно отодвинул стул, стоявший в изголовье стола и больше напоминавший трон. Тот прочертил на паркете очередные царапины. Моника вздрогнула, но не подала виду, что ее это расстроило.

    Потрепав дочь по голове, Карл с трудом втиснул свое большое тело между двумя ручками.

    – Давно пора купить новые стулья, – угрожающе начал он.

    – Хорошо, – кивнула жена.

    Карл знал, что завтра же мебель в столовой будет заменена.

    Моника подошла к крутившейся на стуле Алисе и попыталась заправить той за воротник платья белую тканевую салфетку.

    – Не хочу, – снова закапризничала девочка. – Я так буду кушать!

    – Есть, – автоматически поправила Моника и ловко завернула уголок салфетки за отворот наряда принцессы.

    – Кушать, – уперлась Алиса и содрала салфетку. Моника перехватила ее руку, не повышая голоса и не теряя терпения, снова попыталась вернуть салфетку на место.

    – Милая, ты запачкаешь свое платье. Где ты видела принцесс в грязных нарядах?

    – Ты постираешь, – возразила Алиса. Карл фыркнул, довольный сообразительностью и находчивостью дочери.

    – Оно испортится, потому что порошок и частые стирки разъедают ткань. – Моника постаралась отвлечь дочь разговором и снова заправила уголок салфетки.

    Алиса задумалась, но не смогла сразу подыскать достойный аргумент. Моника, удостоверившись в том, что наряду дочери ничего не угрожает, вернулась на место. Высокая, тощая, в простом узком темном платье. Родись она лет сто тому назад, вполне могла бы послужить моделью для «Американской готики» Гранта Вуда. Сухая, аскетичная, строгая. Стянутые в тугой узел внизу затылка русые волосы, лицо, на котором морщины уже пропахали глубокие борозды. Неизменная белая нитка жемчуга, как и тонкие поджатые губы вкупе с осуждающим взглядом, лишь добавляли ей сходство с героиней картины.

    Казалось, Моника не одобряла все, что мешало идеальному для нее порядку вещей. Не одобряла мужа, набравшего за последние десять лет более полцентнера веса. Не одобряла бунтующую и неповинующуюся дочь. Каждый раз, когда она смотрела на Алису, во взгляде не было ни капли любви, нежности или сочувствия. О гордости и восхищении и речи не могло быть. Единственная эмоция, которая легко читалась на этом простом суровом лице, было удивление. Непонимание: как она могла породить эту принцессу?

    Старинные напольные часы из красного дерева пробили девять. Время ужина.

    Моника села напротив мужа. Она заняла лишь половину сиденья, на стуле оставалось еще место для женщины такой же комплекции.

    – Суп недосолен. – Карл сердито бросил ложку в бульон. Брызги разлетелись по кипенной скатерти.

    – Я принесу солонку, – тут же подскочила Моника и бросилась на кухню.

    – Папочка, я не хочу суп, – заканючила Алиса, едва мать скрылась из виду.

    – Мама сказала съесть, – встал на сторону жены Карл.

    – Но я не хочу, – продолжала настаивать Алиса, в глубине души понимая, что спорить бесполезно. Папа всегда поддерживал маму, когда ее не было в комнате. Но попробовать стоило.

    – Съешь суп, а потом будет сюрприз, – заговорщицки прошептал Карл, не заметив жену, вернувшуюся в комнату с солонкой.

    Моника протянула ее мужу и вернулась на свое место. Алиса подмигнула своему сообщнику и до конца ужина бросала на него такие красноречивые взгляды, которые заметил бы и слепой. Моника слепой не была.

    После окончания ужина, состоявшего из бульона, стручковой фасоли с куриной грудкой и вишневого киселя, отец подозвал к себе дочь. Чмокнул ее в висок, поправил платье. Завтра, завтра же скажет секретарше, чтобы позвонила портнихе. То же самое, только на размер больше. Или на два?

    – Папа, а где сюрприз? – громко и влажно зашептала Алиса отцу в ухо так, что ее можно было услышать и в другой комнате. Карл старательно избегал осуждающего взгляда жены.

    – В нашем секретном месте. Помнишь, где это?

    – Да. – Алиса кивнула и, бросая осторожные взгляды на мать, вышла из комнаты на цыпочках, стараясь быть незаметной и невидимой.

    – Ей нельзя сладкое в таких количествах, – повторила Моника старую, как мир, и заезженную, словно бабушкина пластинка, мантру, едва за дочерью закрылась дверь. Она повторялась в их доме каждый день с того момента, как Алисе исполнился год. Но муж оставался непоколебим.

    – Одна конфета беды не сделает, – отмахнулся он от жены. – Хуже не будет, – добавил он, давая понять Монике, что осознает все, что происходит. Моника не стала спорить. В последнее время она вообще никогда не спорила.

    – Эта сирена вчера и твое отсутствие… Кто сбежал? – поинтересовалась она, вставая со стула и начиная собирать посуду.

    Карл снова с громким и протяжным скрежетом отставил стул от стола. Моника вновь вздрогнула, но не проронила ни слова.

    Карл кивнул и потянулся за сигаретами. Он знал, что Моника не переносит табачный дым, но ему было плевать. Она все равно не выскажет никаких эмоций. Карл чиркнул спичкой и глубоко затянулся.

    Моника подошла к единственному небольшому окну гостиной, которое на ночь закрывалось светомаскировочными шторами и жалюзи. Распахнув шторы и подняв жалюзи, она отворила половину окна. В дом ворвались свежесть, запах дождя и даже отдаленное кваканье лягушек – единственные звуки природы в сером городе. Она задержалась возле окна и попыталась вдохнуть полной грудью. Не получилось. Платье было слишком узким. Досчитав до десяти, она снова закрыла окно, тщательно опустила жалюзи и задернула шторы. Все, что происходило в доме, должно было оставаться подальше от любопытных глаз. Особенно сейчас.

    – Сколько? – глухо спросила она.

    – О чем ты? – неловко спросил Карл, едва не поперхнувшись табачным дымом.

    Моника даже не улыбнулась, хотя еще несколько лет тому назад безыскусная ложь могла ее позабавить. Но не сейчас. Карл так и не научился врать, хотя все время воображал, будто ему это прекрасно удается.

    Моника повернулась и молча посмотрела на мужа. Тусклый, как обычно осуждающий, рыбий взгляд.

    В коридоре раздался грохот – Алиса не нашла секретное место и поэтому крушила все, что попадалось под руку. Кажется, это был его портфель. Карл вскочил, стул упал.

    – Пойду помогу Алисе.

    С неожиданной быстротой и гибкостью, словно кошка, застигнутая за воровством, Моника бросилась к двери и закрыла ее собой. На секунду Карл заметил, как блеснули ее глаза. Моника плачет? Совершенно невозможно. Эта женщина была не способна испытывать эмоции. Они все замерзли в той холодной воде, на дне озера.

    – Карл, зачем ты это сделал? О чем ты только думал? Что с нами будет, если тебя посадят?

    – Ну ты так уж точно выживешь, – попробовал усмехнуться Карл, но осекся при виде жены, не оценившей шутку. Казалось, она еще больше побледнела, хотя это было невозможно. Карл снова вернулся к привычной манере разговора. Перешел в наступление – лучшая защита с Моникой:

    – А что будет с Алисой, когда нас не станет, ты подумала? А так я смогу отправить ее в колледж, ее там чему-то научат, и она сама сможет…

    – Не сможет! – Голос Моники сорвался на крик. Карл на долю секунды обернулся в соляной столб. В последний раз Моника кричала в день, когда родилась Алиса. – В колледж не берут в двадцать пять лет! Туда вообще не берут тех, кто даже конфету на полке найти не может! На одной-единственной полке, где она лежит каждый день вот уже пятнадцать лет подряд!

    Моника осеклась. Алиса стояла на пороге и сияла от счастья, в руках она держала конфету. Небольшую, в яркой, блестящей и шуршащей, как она сама, обертке. Алиса с удивлением смотрела на родителей. Она не могла сформулировать, что конкретно, но кое-что произошло. Наверняка из-за нее. Алиса скривилась и приготовилась разрыдаться.

    Карл, как всполошенная наседка, бросился к дочери.

    – Милая, какая ты умница, так быстро нашла? Я думал, ты вообще никогда не найдешь эту конфету, я ее так хорошо спрятал сего-дня. – Карл крепко обнял дочь и прижал к себе. Закрыв глаза, чтобы не видеть жену, почувствовал, как с головы Алисы съехал яркий бант. Автоматически поправив его, он ощутил, как дочь напряглась и задумалась.

    – Правда? – неуверенно спросила Алиса. Хотя если папа так говорит, значит, так оно и есть. Папа не может врать. Но тем не менее что-то во всем происходящем ее смущало.

    – Правда-правда, – заверил дочь Карл и увлек за собой в сторону выхода. – Пойдем, поможешь папе разложить бумаги. А то я без тебя не справлюсь. Старенький уже, забываю, где у меня что лежит.

    – Я тебе помогу, папочка, – тут же вызвалась Алиса, раздумавшая плакать. Папа ее любит, значит, все хорошо, ей просто показалось, ничего не случилось. – Ты же мой папа, и я должна заботиться о тебе, – с гордостью добавила девушка.

    Моника смотрела им вслед. Слушала, как топот ног становится все более приглушенным. Они шагали синхронно. Отец и дочь. Впрочем, как обычно. Потому что Карл был лучшим отцом на свете.

    Точными, выверенными по секундам движениями она собрала посуду со стола и отнесла на кухню. Мгновенно перемыла. Она ненавидела откладывать дела в долгий ящик. Аккуратно разложила старинные тарелки на хрустящем вафельном полотенце, чтобы то впитало влагу. В последнее время Моника заметила, что позолота совсем истончилась и стерлась, и не хотела еще больше травмировать тонкие воспоминания о жизни ДО.

    Вернувшись в столовую, она сдернула кипенную скатерть и тут же заменила ее точно такой же, которую извлекла из второго ящика дубового комода. Предыдущая скатерть отправится в стирку, а свечи на переплавку. В соседнем городке Монике удалось отыскать потрясающего свечника, который умудрялся дарить небольшим огаркам новую полноценную жизнь.

    Она бережно упаковала наполовину сгоревшие свечи в коробку и заменила их новыми. В тусклой комнате ничто более не намекало на то, что полчаса назад здесь обедала семья и почти разыгрались страсти. Почти. Всегда это «почти».

    Еще раз прислушавшись и автоматически удостоверившись, что Карл и Алиса больше не спустятся вниз (она великолепно знала, что сейчас дочь достает из портфеля и рассыпает все бумаги мужа по полу, а тот их собирает, восхищаясь помощью своей девочки). Затем Карл немного поработает, выдав Алисе лист бумаги и ручку, чтобы занять ее чем-то хотя бы на десять минут (дольше девочка не могла концентрироваться). Затем он отведет дочь в ванную, умоет и положит спать, прочитав книжку на ночь. А у нее есть полчаса для себя.

    Достав из глубины буфета небольшую бутылку с шампанским (она всегда покупала их в другом городе. Они были такими, как нужно – порционными, одна на два бокала). На этот раз это был напиток под названием «Rose», изготовленный в Провансе. Что-то новенькое, такое она еще не пробовала. Дрожа от предвкушения, Моника взяла два бокала Moser с полки и сложила их в небольшую корзинку, следом отправила и шампанское.

    Затем, вернувшись в столовую, подошла к тяжелой дубовой двери, ведущей в ее вотчину. С трудом отворила ее и начала спускаться в подвальный этаж, где располагалось ее похоронное бюро.

    Лестница была винтовой, сделанной из дуба. Стены вокруг – выкрашеными в теплый кремовый цвет и увешанными фотографиями. Настоящая галерея славы. Карл не разрешал держать эти фото в доме, даже порывался выбросить, но Моника отыскала их в мусоре и забрала себе. В бюро вешать не решилась, чтобы избежать никому не нужных вопросов. А вот в галерее – в самый раз. Карл никогда сюда не заходил – был суеверен до чертиков. А ей доставляло удовольствие разглядывать старые фотографии снова и снова, погружаясь в счастливое прошлое хотя бы на несколько быстротечных мгновений.

    Помимо фотографий, стены украшали разнообразные грамоты и награды. Моника замедлила шаг, в очередной раз любуясь семнадцатью золотыми медалями, четырнадцатью серебряными и тремя бронзовыми – чемпионаты страны, континента, мира. Вот три, самые заветные, – женщины с крыльями, над которыми тесно переплелись пять колец. Олимпийское «золото».

    Были здесь и те самые статьи в рамках – «Олимпийский чемпион спас беременную жену и еще двенадцать человек из рухнувшего в горную реку автобуса». «Абсолютный чемпион мира по плаванию попал в больницу, врачи дают оптимистичные прогнозы». «Папа Карло объявил о завершении карьеры».

    Это была последняя статья перед металлической дверью в офис. Набрав код, Моника отворила ее. Офис Моники не имел ничего общего с ее домом. Здесь она даже не пыталась создать видимость уюта. Окна были оголены и тщательно вымыты. Сквозь них слабым потоком вливался тусклый грязный свет одинокого фонаря. Голые стены, бетонный пол. Под потолком металлические балки. Все серое, безжизненное.

    Двести метров стерильного пространства с окнами по всему периметру. Они всегда были приоткрыты, несмотря на время года. Вот и сейчас сквозь них в мастерскую вливалась спасительная влага, свежесть и запах жизни, который не смог задушить даже намертво въевшийся в стены помещения аромат.

    Намертво. Какая ирония.

    Моника достала из корзинки бокалы и бутылку и поставила их на маленький металлический столик возле входа. Затем не торопясь расстегнула четыре верхние пуговицы платья, так, чтобы сквозь открывшийся вырез кокетливо выглядывало нежно-розовое кружево нижней рубашки.

    Она медленно и осторожно достала из тугой прически шпильки. Тяжелые волосы рухнули на спину. Моника тихонько застонала. Разливаясь по плечами, волосы выпрямляли корни, вызывая прилив крови к голове и принося удовольствие.

    – Добрый вечер, мистер Смит, – тихо прошептала она, постаравшись вложить в голос нежность и таинственность. – Простите, я немного задержалась. Дадите мне еще одну минуту? – Она улыбнулась своему визави.

    Повернувшись к столику, на котором стояло шампанское, Моника выдвинула верхний ящик, достав из него ярко-красную помаду и зеркало в серебряной рамке. Медленно, очень тщательно, покрывая каждый миллиметр, накрасила губы. Посмотрев в зеркало, поправила волосы – она осталась довольна увиденным. Красный цвет полностью преобразил ее.

    Вместо аскетичной фермерской жены зеркало отразило розу, раскрывшую лепестки на полную мощь за несколько мгновений до того, как обрушить их на землю, сдаваясь под натиском неизбежности. Недавно срезанную в с любовью взращенном саду, с подсохшей росой и полностью раскрывшимся ароматом. Терпким, зрелым, стойким. Моника улыбнулась красивой женщине в зеркале и повернулась к мистеру Смиту.

    – Ну вот, я готова. Надеюсь, не заставила вас ждать?

    Привычным движением она открыла бутылку с шампанским и разлила его по бокалам, затем медленно подошла к мистеру Смиту, лежавшему в самом дорогом гробу из ее коллекции. Красное дерево, обжигающе-белый атлас с серебристым отливом. Вставив бокал в окоченевшие руки, салютовала ему:

    Женщина внимательным взглядом окинула своего клиента, семидесятидевятилетнего директора налоговой конторы. Умер вчера от сердечной недостаточности. Обмыт, одет и доставлен сыновьями, едва ли не танцующими от радости, что папаша-скряга наконец-то отошел на тот свет, оставив им солидное состояние. Она с трудом уговорила их потратиться на дорогой гроб. Сами они остановили выбор на самом простом и дешевом, но Моника настояла. Когда нужно, она умела быть убедительной. И теперь считала, что мистер Смит должен ей по гроб жизни, в прямом смысле этого слова.

    Ну, хорошо, что может предложить ей старый скупердяй?

    Моника на секунду прикрыла глаза и начала импровизировать:

    – Милый, не стоило так сильно ревновать. Это всего лишь курьер, который просто принес цветы. От кого? Я не знаю, там не было подписи, ты же сам видел эту карточку. «Самой красивой женщине на свете». Да, мне, а ты что, сомневался?

    Сделав большой глоток шампанского, Моника села на стульчик на колесиках, стоявший возле гроба безмолвного мистера Смита. Поправила бокал в его руках.

    – Смотри, к чему это все привело? Теперь ты даже глоток шампанского не можешь сделать. И чего ради, вот скажи мне?

    Круто развернувшись на стуле, она отъехала от своего собеседника на два метра и дотянулась до металлической тумбочки на колесиках. Из верхнего ящика достала кофр с профессиональным гримом. Поставив его на колени, вернулась назад. Внимательно посмотрела на почившего в бозе налоговика и вздохнула:

    – Ну что ты молчишь? Скажи уже что-нибудь! Да, тебе не повезло, ты женился на красивой молодой женщине, которая волнует мужчин. Но я бы на твоем месте этим фактом просто гордилась.

    Моника открыла кофр, достала тонкую кисточку и одну из баночек с темным тональным кремом. Аккуратно обмакнув кисточку в грим, она пододвинулась к мистеру Смиту и провела первую линию на застывшем лице. Линия избороздила мраморно-холодный лоб, и на секунду показалось, что мистер Смит действительно сердится.

    – Я и подумать не могла, что тебя это так сильно расстроит!

    Капля искусственных слез покатилась из правого глаза мистера Смита. Моника достала салфетку и аккуратно промокнула ее, увлажняя щеку.

    – Ну что ты, милый, не плачь, не надо. Слезы – это признак слабости мужчины. Вот Карл…

    Она осеклась, Карл не имел никакого отношения ко всему происходящему здесь и не должен иметь. Ловкими привычными движениями она растушевала по увлажненной щеке тональный крем телесного оттенка, моментально скрывший мертвенную синеву щек почтенного мистера Смита.

    – Вообще-то это мне стоило тебя ревновать! Почему? И у тебя еще хватает наглости спрашивать?

    Одним глотком она осушила свой бокал до дна и бросила взгляд на бокал мистера Смита, в котором крошечные пузырьки все еще продолжали всплывать на нежно-розовую поверхность. Нет, не стоит.

    Один бокал, этого вполне достаточно. Она потянулась к кофру и достала помаду телесного оттенка. Выбрала самую тонкую кисточку и принялась наносить пигмент на губы покойника.

    – А вот почему! – Моника даже повысила голос, входя в образ. – Да на тебе помада, которую ты даже не потрудился стереть!

    Моника замолчала, таким образом обдав волной презрения своего неразговорчивого собеседника. Выдернула бокал из рук мистера Смита и сделала большой глоток. Встала, от возмущения у нее дрожали руки, да так, что она чуть не выронила драгоценный бокал.

    – Ты этого просто не стоишь. Пусть тебя сожрут черви за все твои грехи!

    С этими словами Моника допила оставшееся шампанское и закончила свою работу. Через две минуты в мастерской не осталось и следа от пиршества. Лишь мистер Смит, суровый, как и при жизни, неодобрительно взирал на закрытую за Моникой дверь.

    Поднимаясь по ступенькам, она вспомнила, что не собрала волосы в пучок. Решила это сделать на ходу, но шпильки выскользнули и упали на пол. Моника попыталась их поймать, корзинка с бутылкой и бокалами выпала из рук, раздался грохот, за которым Моника не услышала, как хлопнула внутренняя дверь, ведущая из столовой дома в ее офис.

    Собрав последствия катастрофы и поворачивая на очередном вираже, Моника наткнулась на собственного мужа, державшего в руках золотую медаль Олимпийских игр – след былого величия. Она остолбенела, но Карл был удивлен не менее ее. Он смотрел на почти забытую, но такую родную женщину. Светлые волосы закрыли строгое унылое платье, укутав ее в пшеничные шелка. Губы, сохранившие след красной помады, припухли от попыток ее стереть и стали яркими от въевшихся пигментов. После выяснения отношений с мистером Смитом на щеках все еще розовел румянец, словно в мастерской она общалась не с покойником, а с голландским живописцем, волшебным образом превратившим ее лицо в старинную картину, на которой целомудрие скрывает под собой страсть.

    Карл сделал шаг вперед и провел рукой по волосам Моники.

    – Ты ведь позаботишься о ней? – все, что он сумел выдавить из себя перед тем, как привлечь к себе жену и поцеловать. Впервые за последние двадцать пять лет.

    Эльза и Коротышка

    Эльза вышла из дома, натянула капюшон на голову и переступила границу ночи. Дождь ее совсем не беспокоил, он уже стал неотъемлемой частью жизни. В темноте благодаря кошачьему зрению она ориентировалась прекрасно. Единственной ее тревогой оставался Коротышка. За недолгий срок в тюрьме в нем что-то надломилось. Он всегда был слабее ее, она это знала. Но все же мужское начало в нем присутствовало, отчего девушки всегда слетались к нему, как пчелы на сладкую патоку, что лишь умиляло Эльзу.

    Но когда дело дошло до серьезных испытаний, любимый, словно роскошная яхта, предназначенная исключительно для прогулок вдоль солнечного побережья, дал пробоину. Привыкшая плавно скользить по глади бирюзовых волн люксовых курортов, вызывая восхищенные взгляды, она разлетается, едва попав в шторм настоящей жизни. Да, Коротышка был именно такой яхтой. Сама же Эльза больше смахивала на атомный ледокол – ей было все равно где плавать.

    Возможно, действительно стоило дать ему время передохнуть после побега, но тогда бы это поставило под угрозу весь ее план. Она понятия не имела, как действуют люди с одинаковыми лицами, предпочитающие кофе без сахара, но была уверена, что светской беседой со всеми вовлеченными в побег они не обойдутся. В любой момент весь план может полететь к чертям. Суровость была сейчас остро необходима, уговаривала она себя. Для того чтобы потом образовалось много времени для отдыха.

    Эльза дошла до условленного места за три минуты и принялась ждать, поглядывая на часы.

    Коротышка не оплошал. Сделал так, как она велела. Появился на месте ровно через восемь минут. До ужаса несчастный и потерянный.

    – Мы так будем всю ночь? – с тревогой поинтересовался он.

    – Скорее всего, – кивнула девушка.

    Эльза не хотела ни давать ложную надежду, ни обескураживать любимого. Если вдруг распогодится, то это будет приятным сюрпризом, но с высокой долей вероятности погода могла лишь испортиться.

    Они выдвинулись в сторону леса. Около получаса шли молча. Эльза впереди, Коротышка сзади. Она шла ровным, четким шагом, ловко лавируя между узловатыми корнями, сцепившимися в смертельной схватке кустарниками и острыми камнями, которые то и время встречались под не успевшей перегнить листвой. Иногда нога соскальзывала и попадала в зловонную лужу – Эльза радовалась, что надела специальную обувь, не пропускающую жидкость. Ей удавалось ловко огибать лесные ловушки, чего нельзя было сказать о Коротышке. Он постоянно поскальзывался, куда-то проваливался и пару раз даже упал.

    – Неужели мы не могли подождать? – В его голосе явно засквозило неудовольствие.

    – Мне тяжело так идти. – Он принялся жаловаться, обращаясь к ней, словно маленький мальчик к любящей матери.

    – Тяжело, – заупрямился Коротышка. Впрочем, что он знал о лишениях? Тюрьма стала первой по-настоящему неприятной страницей его истории.

    – Заткнись, здесь могут быть люди, – прошипела Эльза. Ей хотелось хорошенечко наподдать нытику. В детстве она частенько раздавала ему затрещины. Весьма заслуженные.

    – Какой идиот будет гулять в такую погоду, – немедленно огрызнулся Коротышка и заорал: – Черт! Черт! Эльза-а-а!

    Та в два прыжка оказалась рядом с провалившимся в очередную яму любовником, схватила его за мокрую голову (идиот, даже капюшон не надел!) и закрыла ему рот рукой.

    – Не ори, – не скрывая бешенства прошептала она. Коротышка попытался ее укусить, она не выдержала и отвесила ему затрещину.

    – М-м-м, – прошептал тот и вдруг обмяк, потеряв сознание.

    Вначале Эльзе показалось, что это трюк. Он просто хочет заставить ее убрать руку со рта. Но она тут же откинула эту мысль – он бы не додумался. Эльза медленно убрала руку от его рта и потрясла Коротышку.

    Тот не реагировал. Эльза потрясла его еще сильнее.

    Никакой реакции. Эльза выругалась. Невыносимо! Второй день подряд ее планам что-то мешает!

    Он не предупредил о своем приезде. Если бы Диана знала, она бы ночь не спала – варила, жарила, пекла, убирала, создавала идеальный дом. Ведь это именно то, что нужно каждому мужчине, в этом она была убеждена. Хорошо еще, накануне волосы покрасила и челку подстригла. Правда, сама. Лишние деньги на ветер Диана предпочитала не выбрасывать. Это тоже было частью «идеального дома»: жена, отдающая все свои заработки хозяину дома – мужу Виктору. А тот уже выделит часть ей на карманные расходы. Из них она выкроит немного на ежедневную миндальную меренгу для Давида. Хоть и не следовало мальчика баловать, а все-таки материнское сердце болело, что она лишает ребенка чего-то важного, живя в этой глуши. Но их с сыном переезд сюда был идеей Виктора, а идеальная жена никогда не спорит со своим мужем. Что такое дети? Они вырастают и уходят, а мужья остаются до глубокой старости. Если, конечно, жены ведут себя должным образом.

    Виктор стоял в прихожей и смотрел на себя в зеркало. Оно по-прежнему ничего не отражало. Просто человек, лицо которого не в состоянии запомнить даже он сам. Очень удобно при его работе.

    Диана бегала, суетилась, надела белый кокетливый передник, отправила Давида в комнату «не мешать папе отдыхать» и пыталась быстро соорудить обед.

    Виктор неспешно снял пиджак, цепким хозяйским взглядом окинул помещение с низким потолком – бедненько, но чистенько. Почти все осталось так, как было при его покойной матушке.

    Диана никогда ничего не требовала, а раз так, то и сам Виктор не считал нужным обновлять мебель или делать ремонт в старой квартире. Хотя, кажется, обои она все-таки недавно поменяла. В его прошлый приезд сюда они были с цветочками, а сейчас по стенам расползлись геометрические фигуры. Удивительная женщина. Интересно, есть ли у нее предел терпимости, и если есть, то где? Виктора даже забавлял этот эксперимент. Когда же она наконец не выдержит и сорвется?

    Вместе они прожили недолго. Как раз время, отмеренное до рождения ребенка, получившегося по какому-то совершенно фантастическому стечению обстоятельств. Сам Виктор к мальчишке никаких чувств не испытывал, но решил, что наследник не помешает. Тем более что Диана была весьма удобной. Она никогда ничего не просила, не устраивала скандалы, не спорила и видела свою жизнь в служении мужу. Она даже умудрялась отдавать ему все свои скудные заработки, не догадываясь о том, сколько муж на самом деле зарабатывает. Задавать вопросы было не в духе Дианы. Удобная. Да, пожалуй, именно это прилагательное характеризовало ее как нельзя лучше.

    Виктор прошел в кухню, не снимая обуви, и сел за стол. Диана бегала от плиты к холодильнику, на лице читалась напряженная работа мысли – чем накормить неожиданно нагрянувшего мужа? Да так, чтобы он не разочаровался? Виктор наблюдал за женой, давным-давно отправленной в ссылку, и думал, что, пожалуй, на пенсии он все-таки вернет ее к себе. Нужно же будет кому-то за ним ухаживать.

    – Какой чай ты будешь? – хлопотала Диана, одной рукой помешивая жидкое тесто на блины, другой открывая крышку старого заварочного чайника, цветы на котором за давностью времени превратились в акварельные пятна.

    – Кофе? Но у меня нет… Подожди секундочку, я к соседке сбегаю.

    Виктор молча кивнул и прислонился к стене. Диана выключила огонь под старой чугунной сковородкой и бросилась к двери, на ходу замечая, что мужу не очень удобно сидеть на стуле.

    – Пройди в гостиную, там есть мягкое кресло, можно телевизор посмотреть, а я сейчас вернусь.

    – В своей комнате, я сказала, чтобы тебе не мешал. Не беспокойся, он послушный.

    – Иди. – Виктор повел рукой в направлении выхода, жена кивнула и испарилась. Виктор поднялся и зашел в комнату, гордо именуемую гостиной.

    Крошечное помещение с дощатым деревянным полом, посреди небольшой круглый лакированный столик на хромых ножках. Сверху покрыт желтой салфеткой, связанной крючком. Виктор мог поспорить, что та скрывает под собой царапину или трещину. В два шага он подошел к столику, поднял салфетку и самодовольно улыбнулся – трещина.

    Старый мамин сервант, за стеклянными окнами которого гордо выставлена посуда – щербатая хрустальная конфетница и пять бокалов. Диана что-то там говорила, что они ей достались от бабушки. Неважно.

    Виктор быстро заглянул на все полки – скукота. Документы, книги. Рецепты на лекарства она на полках не хранила, что хорошо. Хоть на это ума хватает.

    Литографии на стенах поверх новых обоев с тем же нелепым геометрическим узором. Наверняка взяла самые дешевые. Немного косо поклеены, значит, лепила сама. Фотографии. Его, Виктора, и Давида. У мальчика такое же лицо, которое не помнит даже отражение в зеркале. Ни одной собственной фотографии Диана на стену не повесила.

    Виктор подошел к окну и отодвинул накрахмаленную занавеску. Знакомый унылый пейзаж – городское кладбище. Его мать когда-то работала там смотрительницей, а он провел все детство среди могил и никогда не боялся мертвых, что сейчас в его работе очень помогало.

    – Давид, поди сюда, – негромко позвал Виктор.

    Мальчик бесшумно появился на пороге – значит, Виктор заметил правильно, дверь в комнату была немного приоткрыта, и сквозь тонкую щелочку мальчик слышал все, о чем говорят взрослые. Любопытство – источник знания. Ну что ж, неплохо. Может, из мальца и выйдет толк.

    – Подойди, – потребовал Виктор. Давид на мгновение заколебался. Невысокий, тщедушный, невыразительный. Ничего примечательного.

    – Что? Ты боишься мертвецов? – усмехнулся отец, стоявший возле окна, с которого открывался вид прямо на центральную аллею кладбища и нелепого ангела, торчавшего там, сколько Виктор себя помнил.

    – Я… я не люблю, – выдавил из себя Давид. Общаться с отцом не хотелось.

    – Подойди, – снова потребовал отец, и сын побоялся ослушаться. Виктор мысленно поставил ему «минус». Если бы пацан запротестовал или отказался выполнять его приказ, для него же было бы лучше.

    Давид подошел к отцу, тот взял его за плечи и прижал лицом к окну.

    – Смотри, – приказал Виктор. – Что ты там видишь?

    – Памятники. – Мальчик напрягся. Он ненавидел кладбище, ангела и отца. Зато любил мать и миндальные меренги.

    – Вот именно, памятники, они тебе ничего не сделают, как и те, кто под ними, – назидательно сказал Виктор.

    – Давид, я же тебе сказала… – Диана вошла быстрым шагом в комнату, держа в руках салфетку с отсыпанным доброй соседкой кофе.

    – Это я его позвал. – Виктор ослабил хватку, мальчик вывернулся из рук и с облегчением покинул комнату.

    – Я кофе принесла, – неловко пояснила Диана.

    Виктор кивнул и сел в кресло. Диана тут же кинулась к старому телевизору, прикрытому такой же вязаной салфеточкой, что и стол, призванной уберечь его от пыли и продлить и без того долгий век. Включила. Первый канал отозвался монотонным шипением, она повернула рычаг на второй, на третий. На четвертом шли новости.

    – Оставь, – кивнул Виктор.

    – Я сейчас кофе тебе сварю и блины пожарю, – засуетилась Диана.

    Виктор снова кивнул и махнул рукой, как бы призывая Диану выйти и не мешать ему. Суета его раздражала. Одна из причин, по которой он отослал жену с сыном подальше.

    Диана, естественно повиновавшись, загремела посудой на кухне, поставила турку на огонь и снова включила конфорку под чугунной сковородкой. Взгляд ее упал на маленькую табуретку. Она тут же схватила ее и потащила в гостиную, чтобы поставить мужу под ноги. Она не возражала против пресмыкательства. Наоборот, считала его своей силой. Что толку с гордых и независимых женщин? Вон та же Эльза или Иванна – они одни. Кира замужем, но муж изменяет ей с Кариной, весь город в курсе. А она и замужем, и муж ее перед людьми не позорит. А то, что приезжает, только когда работа есть, так такой человек и не может приезжать чаще.

    Диана принялась жарить блины, на все лады убеждая себя, что мужчинам нужно удобство, а не африканские страсти. Когда они проходят – остается пустота. А служение мужу создает наполненность.

    Источник:

    magbook.net

    Миронова А. Танго Смертельной Любви в городе Астрахань

    В данном интернет каталоге вы сможете найти Миронова А. Танго Смертельной Любви по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить иные книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка выполняется в любой населённый пункт России, например: Астрахань, Тюмень, Ижевск.