Книжный каталог

Габриэль Гарсия Маркес Вспоминая Моих Несчастных Шлюшек

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Повесть о поре, когда желания еще живы, а силы уже на исходе, – и о странной, почти мистической любви, настигшей человека в конце бездарно прожитой жизни, полной унылой работы и пошлого, случайного секса. Любовь, случившаяся теперь, гибельна и прекрасна, она наполняет существование героя новым смыслом – и позволяет ему на мгновение увидеть без прикрас и иллюзий всю красоту, жестокость и быстротечность бытия…

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Габриэль Гарсия Маркес О любви и прочих бесах Габриэль Гарсия Маркес О любви и прочих бесах 159 р. litres.ru В магазин >>
Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек 145 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек 277 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Габриэль Гарсия Маркес Вспоминая моих несчастных шлюшек Габриэль Гарсия Маркес Вспоминая моих несчастных шлюшек 159 р. litres.ru В магазин >>
Габриэль Гарсиа Маркес Вспоминая моих несчастных шлюшек Габриэль Гарсиа Маркес Вспоминая моих несчастных шлюшек 145 р. ozon.ru В магазин >>
Гарсиа Маркес Г. О любви и о прочих бесах : [роман] Гарсиа Маркес Г. О любви и о прочих бесах : [роман] 328 р. bookvoed.ru В магазин >>
Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек Гарсиа Маркес Г. Вспоминая моих несчастных шлюшек 205 р. book24.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать бесплатно книгу Вспоминая моих несчастных шлюшек, Габриэль Маркес

Вспоминая моих несчастных шлюшек

Он не должен был позволять себе дурного вкуса, сказала старику женщина с постоялого двора. Не следовало вкладывать палец в рот спящей женщины или делать что-нибудь в этом же духе.

От переводчика

Книга Габриэля Гарсии Маркеса называется «Memorias de mis putas tristes». Испанское слово «puta», означающее «продажная женщина», – нецензурное, срамное. Почему Гарсиа Маркес, большой писатель, замечательный мастер слова, вынес в заглавие это грязное ругательство? Я думаю, дело в том, что герой, вспоминая своих не таких уж скверных, а скорее несчастных женщин, с которыми он имел дело, определяет этим словом свою жизнь, бездарно растраченную на безлюбый секс, не затрагивающий души. Этот заголовок – вопль о пропавшей жизни, в которой утехи плоти оказались самоцелью, а безлюбый секс, по выражению автора, – «утешение тех, кого не настигла любовь».

Мне кажется, что горечь этой книги еще и в том, что большой художник уловил симптомы болезни, поразившей не просто отдельную личность или поколение, но наше время, а может быть, даже и цивилизацию. Он словно увидел из своей Колумбии вереницы молоденьких девушек, стоящих на обочинах шоссейных дорог и на уличных углах во всем мире. Это не жрицы любви, нероскошные куртизанки, немодные путаны и даже не бывалые проститутки. Это – блядушки, молоденькие, заблудшие девчонки, потерявшие всякие ориентиры в жизни и не умеющие примирить свои унылые, полуголодные будни с гламурными картинками в телевизоре. Они еще не знают, какую страшную цену им придется платить, сколъкие останутся на обочине, больные и никому не нужные, ожесточатся и станут платить злом за зло, бросать своих детей, спиваться…

Я перевела бы название этой книги «Вспоминая моих несчастных блядушек», потому что ни одно другое слово из этого ряда не передает боли автора, заключенной в сочетании «putas tristes».

И все-таки эта книга – о любви.

Прекрасная и гибельная любовь настигает героя на пороге небытия. Она наполняет его существование смыслом, открывает ему иное видение привычных вещей и вдыхает живое тепло в его ставшую холодным ремеслом профессию.

И еще эта книга – о старости. О той поре, когда желания еще живы, а силы уже на исходе, и человеку остается последняя мудрость – увидеть без прикрас и обманных иллюзий всю красоту, жестокость и невозвратную быстротечность жизни.

В день, когда мне исполнилось девяносто лет, я решил сделать себе подарок – ночь сумасшедшей любви с юной девственницей. Я вспомнил про Росу Кабаркас, содержательницу подпольного дома свиданий, которая в былые дни, заполучив в руки свеженькое, тотчас же оповещала об этом своих добрых клиентов. Я не соблазнялся на ее гнусные предложения, но она не верила в чистоту моих принципов. А кроме того, мораль – дело времени, говаривала она со злорадной усмешкой, придет пора, сам увидишь.

Она вздохнула: ах, мой печальный мудрец, пропадаешь на двадцать лет и возвращаешься только за тем, чтобы попросить невозможное. Но тут же ее ремесло взяло верх, и она предложила мне на выбор полдюжины восхитительных вариантов, но увы – да, все бывшие в употреблении. Я стоял на своем, это должна быть девственница и именно на сегодняшнюю ночь. Она встревоженно спросила: А что ты собираешься испытать? Ничего, ответил я, раненный в самое больное, я сам хорошо знаю, что могу и чего не могу. Она невозмутимо заметила, что мудрецы знают все, да не все: единственные Девы, которые остались на свете, это – вы, рожденные в августе под этим знаком. Почему ты не известил меня заранее? Вдохновение не оповещает, сказал я. Но может и подождать, сказала она, всегда знающая все лучше любого мужчины, и попросила, нельзя ли дать ей хотя бы дня два, чтобы хорошенько прозондировать рынок. Я совершенно серьезно возразил ей, что в таких делах, как это, в моем возрасте каждый час идет за год. Нельзя, так нельзя, сказала она без колебаний, но ничего, так даже интереснее, черт возьми, я позвоню тебе через часик.

Этого я мог бы и не говорить, потому что это видно за версту: я некрасив, робок и старомоден. Но, не желая быть таким, я пришел к тому, что стал притворяться, будто все как раз наоборот. До сегодняшнего рассвета, когда я решил сказать сам себе, каков я есть, сказать по собственной воле, хотя бы просто для облегчения совести. И начал с необычного для меня звонка Росе Кабаркас, потому что, как я теперь понимаю, это было началом новой жизни в возрасте, когда большинство смертных, как правило, уже покойники.

Я живу в доме колониального стиля, на солнечной стороне парка Сан-Николас, где и провел всю жизнь без женщины и без состояния; здесь жили и умерли мои родители, и здесь я решил умереть в одиночестве, на той же самой кровати, на которой родился, в день, который, я хотел бы, пришел не скоро и без боли. Мой отец купил этот дом на распродаже, в конце XIX века, нижний этаж сдал под роскошную лавку консорциуму итальянцев, а второй этаж оставил для себя, чтобы жить там счастливо с дочерью одного из них, Флориной де Диос Каргамантос, прекрасно исполнявшей Моцарта, полиглоткой и гарибальдийкой и к тому же самой красивой женщиной с потрясающим свойством, какого не было ни у кого во всем городе: она была моей матерью.

Дом просторный и светлый, с гипсовыми оштукатуренными арками и полами, набранными флорентийской мозаикой с шахматным узором; четыре застекленные двери выходят на балкон, который опоясывает дом, куда моя мать мартовскими вечерами выходила со своими итальянскими кузинами петь любовные арии. С балкона виден парк Сан-Николас, собор и статуя Христофора Колумба, еще дальше – винные подвалы на набережной, а за ними – широкий простор великой реки Магдалены, разлившейся в устье на двадцать лиг. Единственное неудобное в доме, что солнце в течение дня поочередно входит во все окна, и приходится занавешивать их все, чтобы в сиесту попытаться заснуть в раскаленной полутьме. Когда в тридцать два года я остался один, я перебрался в комнату, которая была родительской спальней, открыл проходную дверь в библиотеку и начал распродавать все, что было мне лишним для жизни, и оказалось, что почти все, за исключением книг и пианолы с валиками.

Сорок лет я работал составителем новостей в «Диарио де-ла-Пас», работа заключалась в том, чтобы на понятном местному населению языке расписывать мировые новости, которые мы перехватывали на лету в небесном пространстве на коротких волнах или по азбуке Морзе. Сегодня я скорее выживаю, чем живу на пенсию за то уже умершее занятие; еще меньше мне дает преподавание латинской и испанской грамматики, почти совсем ничего – воскресные заметки, которые я строчу без устали вот уже более полувека, и совсем ничего – коротенькие заметочки о музыке и театре, которые я публикую задаром каждый раз, когда сюда приезжают знаменитые исполнители. Я никогда не занимался ничем другим, только писал, но у меня нет ни писательских способностей, ни призвания к этому, я совершенно не знаю законов драматургической композиции и ввязался в это дело только лишь потому, что верю в силу знания, которое черпал из множества за жизнь прочитанных книг. Грубо говоря, я – последыш рода, без достоинств и блеска, которому нечего было бы оставить потомкам, если бы не то, что со мной случилось и о чем я рассказываю в этих воспоминаниях о моей великой любви.

О своем дне рождения в день девяностолетия я вспомнил, как всегда, в пять утра. Единственным делом на этот день, пятницу, у меня была подписная статья для публикации в воскресенье в «Диарио де-ла-Пас». Утренние симптомы были идеальны для того, чтобы не чувствовать себя счастливым: кости болели с самого рассвета, в заднем проходе жгло, да еще грохотал гром после трех месяцев засухи. Я помылся, пока готовился кофе, потом выпил чашку кофе, подслащенного пчелиным медом, с двумя лепешками из маниоки, и надел домашний льняной костюм.

Темой статьи в тот день, конечно же, было мое девяностолетие. Я никогда не думал о возрасте как о дырявой крыше, мол, видно, сколько уже протекло и сколько жизни осталось. Ребенком я услышал, что когда человек умирает, вши, гнездившиеся в его волосах, в ужасе расползаются по подушке, к стыду близких. Это так поразило меня, что я дал остричь себя наголо, когда пошел в школу, а ту жиденькую растительность, которая у меня осталась, я мою свирепым мылом, каким моют собак. Другими словами, как я теперь понимаю, с детских лет чувство стыда перед людьми у меня сформировалось лучше, чем представление о смерти.

Уже несколько месяцев я думал о том, что моя юбилейная статья будет не общепринятым стенанием по поводу ушедших лет, но восславлением старости. Я начал с того, что стал вспоминать, когда я понял, что уже стар, и вышло, что совсем незадолго до этого дня. Мне было сорок два года, когда заболела спина, стало трудно дышать, и я пошел к врачу. Врач не придал этому значения. Это нормально для вашего возраста, сказал он.

– В таком случае, – сказал я ему, – ненормален мой возраст.

Врач улыбнулся мне с жалостью. Я вижу, вы философ, сказал он. Тогда я в первый раз подумал о старости применительно к своему возрасту, но потом довольно скоро об этом забыл. Я привык просыпаться каждый день с какой-нибудь новой болью, годы шли, и каждый раз болело иначе и в ином месте. Иногда казалось, это стучится смерть, а на следующий день боли как не бывало. Именно в ту пору кто-то сказал, что первый симптом старости – человек начинает походить на своего отца. Я, должно быть, приговорен к вечной молодости, подумалось мне тогда, потому что мой лошадиный профиль никогда не станет похожим на жесткий карибский профиль моего отца, ни на профиль моей матери, профиль римского императора. Дело в том, что первые изменения проявляются так медленно, что они почти незаметны, и человек продолжает видеть себя изнутри таким, каким он был, а другие, глядя на него извне, замечают изменения.

На пятом десятке я начал понимать, что такое старость, когда заметил первые провалы в памяти. Я шарил по дому в поисках очков, пока не обнаруживал, что они на мне, или залезал в очках под душ, а то надевал очки для чтения, не сняв очков для дали. Однажды я позавтракал второй раз, забыв, что уже завтракал, и заметил, как встревожились друзья, когда я рассказал им то же самое, что уже рассказал неделей раньше. К тому времени в памяти у меня был список знакомых лиц и другой – с именами каждого из них, но в тот момент, когда я здоровался, у меня не получалось соединить лица с именами.

В сексуальном плане возраст никогда меня не заботил, потому что мои возможности зависели не столько от меня, сколько от женщины, – они знают и как, и почему, когда хотят. Сегодня мне смешны восьмидесятилетние мальчишки, которые, чуть какой-нибудь срыв, испуганно бегут к врачу, не зная, что в девяносто будет еще хуже, но станет уже не важно: этот риск – расплата за то, что ты жив. И торжество жизни как раз в том, что память стариков не удерживает вещи несущественные, и лишь очень редко изменяет нам в по-настоящему важном. Цицерон выразил это одной фразой: «Нет такого старика, который бы забыл, где спрятал сокровище».

Этими размышлениями и еще некоторыми я закончил первый черновик своих записок, когда августовское солнце брызнуло сквозь миндалевые деревья парка, и речной почтовый пароход, задержавшийся на неделю из-за засухи, с ревом вошел в портовый канал. Я подумал: вот они, вплывают мои девяносто лет. Я не могу сказать, почему, и никогда этого не узнаю, но, наверное, это было вроде заклятия против все сокрушающего воспоминания, когда я решил позвонить Росе Кабаркас, чтобы она помогла мне в честь моего юбилея устроить разнузданную ночь. Я уже годы жил в мире со своим телом, блуждая по страницам моих любимых (читанных и перечитанных) латинских авторов и погружаясь в классическую музыку, но в тот день меня охватило такое желание, что я счел его знаком Божьим. После телефонного разговора я уже не мог писать. Я повесил гамак в том углу библиотеки, куда по утрам не заходит солнце, и лег, а грудь теснило мучительное ожидание.

Я был избалованным ребенком у мамы, разносторонне одаренной и в пятьдесят лет сгинувшей от чахотки, и у отца, очень правильного, который ни разу в жизни не совершил ни единой ошибки и умер на рассвете в своей вдовьей постели в день, когда был подписан Неерландский пакт, положивший конец Тысячедневной войне и еще множеству гражданских войн прошлого века. Мир изменил город совершенно неожиданно и нежеланно. Толпы свободных женщин, как в бреду, заполонили старые винные погребки на Широкой улице, ставшей потом улицей Абельо, а теперь – проспектом Колумба, в этом столь милом моему сердцу городе, который любят и свои и чужие за добрый нрав местных жителей и ясный свет.

Никогда ни с одной женщиной я не спал бесплатно, а в тех редких случаях, когда имел дело не с профессионалками, я все равно добивался, убеждением или силой, чтобы они взяли деньги, пусть даже выкинут потом на помойку. В двадцать лет я начал вести им счет, записывал имя, возраст, место встречи и вкратце – обстоятельства и стиль. К пятидесяти годам я записал пятьсот четырнадцать женщин, с которыми был хотя бы один раз. И перестал записывать, когда тело уже было не способно на такую прыть, и я мог продолжать счет без бумажки, в уме. У меня была своя этика. Я никогда не участвовал ни в групповухах, ни в прилюдных совокуплениях, никогда ни с кем не делился секретами и никому не рассказывал о приключениях своего тела или души, ибо с юных лет знал, что ни то ни другое не остается безнаказанным.

Единственная странная связь длилась у меня годы с верной Дамианой. Она была почти девочкой, с индейской кровью, крепкая и диковатая, говорила коротко и решительно и по дому ходила босой, чтобы не беспокоить меня, когда я пишу. Помню, я лежал в гамаке, в коридоре, читал «Андалузскую стать» и случайно увидел, как она наклонилась над стиркой, и коротенькая юбчонка задралась, обнажив ее аппетитные подколенки. Меня ударило в жар, я набросился на нее, поднял, сдернул ей до колен панталоны и пробуравил ее сзади. Ай, сеньор, жалобно всхлипнула она, это не для входа, это для выхода. Дрожь сотрясла ее тело, но она выстояла. Почувствовав себя униженным от того, что унизил ее, я хотел заплатить ей в два раза больше, чем тогда стоили самые дорогие, но она не взяла ни очаво[1] 1

Мелкая колумбийская монета. – Здесь и далее примеч. пер.

[Закрыть] , так что мне пришлось увеличить ей жалованье с тем, что раз в месяц я буду пользовать ее, когда она стирает белье, и всегда – сзади.

Как-то я подумал, что эта постельная арифметика могла бы стать крепкой основой для повествования о моей заблудшей жизни, и название мне словно с неба упало: «Вспоминая моих несчастных…» Моя публичная жизнь, наоборот, была мало интересна: сирота, ни отца, ни матери, холостяк без будущего, заурядный журналист, четырежды финалист на Цветочных играх в Картахене-де-Индиас, и излюбленный объект карикатуристов в силу моей беспримерной некрасивости. Короче: пропащая жизнь, и пошла она скверно с того самого дня, когда мать отвела за руку меня, девятнадцатилетнего, в «Диарио де-ла-Пас» – не напечатают ли мою хронику школьной жизни, которую я написал на уроке испанского языка и риторики. Ее напечатали в воскресном номере с многообещающим директорским предисловием. Годы спустя, когда я узнал, что мать заплатила за ту публикацию и за семь последующих, мучаться стыдом было поздно, моя еженедельная колонка к тому времени обрела собственные крылья и, кроме того, я уже был составителем новостей и музыкальным критиком.

Как только я получил степень бакалавра и диплом с отличием, я начал преподавать испанский и латынь сразу в трех колледжах. Я был плохим учителем, без надлежащего образования, без призвания и без капли жалости к несчастным детям, для которых школа – самый легкий способ уйти от тирании родителей. Единственное, что я мог для них сделать, – это постоянно держать под страхом моей деревянной линейки, чтобы они вынесли из моих уроков, по крайней мере, мои любимые поэтические строки: Все, что ты видишь ныне, Фабио, о, горе, унылый холм, долина в запустенье, в былые дни звалось Италикою славной. Только состарившись, я случайно узнал гнусное прозвище, каким мои ученики называли меня за моею спиной: Унылый Холм.

Вот и все, что дала мне жизнь, а я ничего не сделал, чтобы извлечь из нее больше. Я обедал один в перерыве между уроками, и в шесть приходил в редакцию ловить сигналы в межзвездном пространстве. А в одиннадцать вечера, когда редакция закрывалась, начиналась моя настоящая жизнь. Два или три раза в неделю я проводил ночь в Китайском квартале, да в таком разнообразном обществе, что дважды был коронован как клиент года. Поужинав в ближайшем кафе «Рим», я наугад выбирал какой-нибудь бордель и входил в него тайком, через черный ход. Я ходил туда ради удовольствия, но со временем это стало частью моей работы, поскольку в этом заведении у политических бонз развязывались языки, и они выкладывали своим любовницам на одну ночь государственные тайны, не думая о том, что сквозь картонные перегородки их слушает широкая общественность. Этим же путем, а как же иначе, я узнал, что мою безутешную холостяцкую жизнь объясняют пристрастием к педерастии, которую я удовлетворяю посредством мальчиков-сироток с улицы Кармен. Мне посчастливилось забыть это, как и многое другое, поскольку там же я услышал о себе и много хорошего и оценил это по достоинству.

У меня никогда не было близких друзей, а те немногие, которым удалось приблизиться, уже были в Нью-Йорке. Другими словами, умерли, потому что именно туда, полагаю, отправляются скорбящие души, чтобы не пережевывать правду своей прошедшей жизни. После того как я вышел на пенсию, дел у меня стало немного, по пятницам во второй половине дня отнести статью в газету, и еще некоторые довольно важные занятия: концерты в зале Общества изящных искусств «Белльас Артес», выставки живописи в Художественном центре, где я – член-основатель, лекция в Обществе общественного благоустройства, а то и какое-нибудь крупное событие вроде показа фильмов Фабрегаса в театре «Аполо». В молодости я ходил в кинотеатры под открытым небом, где с одинаковым успехом можно было как наблюдать лунное затмение, так и подхватить двухстороннее воспаление легких под внезапным ливнем. Но куда больше фильмов меня интересовали ночные пташки, отдававшиеся по цене входного билета, а то и даром или же в долг. Короче говоря, кино – не мой жанр. А культ непристойности Ширли Темпл и вовсе стал последней каплей, переполнившей чашу.

Путешествовал я всего четыре раза – на Цветочные игры в Картахену-де-Индиас, когда мне еще не было и тридцати, – да еще однажды плыл целую скверную ночь на моторке в Санта-Марию по приглашению Сакраменто Монтьеля на торжественное открытие его борделя. Что касается моей домашней жизни, то ем я мало и непривередлив. Когда Дамиана состарилась, она перестала приходить готовить, и с тех пор моей постоянной едой стала картофельная тортилья[2] 2

[Закрыть] в кафе «Рим» после закрытия редакции.

Итак, в канун своего девяностолетия, ожидая звонка Росы Кабаркас, я не стал обедать и никак не мог сосредоточиться на чтении. В два часа по полудни в адской жаре оглушительно трещали цикады, и солнце катило в открытые окна, так что мне пришлось трижды перевешивать гамак. Мне всегда казалось, что день моего рождения – самый жаркий в году, и я свыкся с этим, но в тот день выносить жару не было сил. В четыре часа я попытался успокоиться с помощью шести сюит для виолончели Иоганна Себастьяна Баха, в исполнении Пабло Касальса. Я считаю их самым мудрым, что есть в музыке, однако вместо того, чтобы, как обычно, успокоить, они ввергли меня в состояние тяжелейшей прострации. Я задремал на второй, которая кажется мне немного суматошной, и во сне жалоба виолончели смешалась с тоскливым гудком отчалившего судна. И почти тотчас же я проснулся от телефонного звонка, и ржавый голос Росы Кабаркас вернул меня к жизни. Везет дуракам, сказала она. Я нашла курочку, даже лучше, чем ты хотел, но с одной закавыкой: ей только-только четырнадцать. Ничего, я поменяю ей пеленки, пошутил я, не поняв, к чему она клонит. Да не в тебе дело, сказала она, а кто мне оплатит три года тюрьмы?

Никто и ничего не должен был платить, а она – и подавно. Она собирала свой урожай именно на малолетках, они были товаром в ее лавке, у нее они делали свой первый шаг, а потом она жала из них сок до тех пор, пока они не переходили к более суровой жизни дипломированных проституток в знаменитый бордель Черной Эуфемии. Она никогда не платила штрафов, потому что ее дом был аркадией для местных властей, начиная губернатором и кончая последней канцелярской крысой из мэрии, и трудно было вообразить, что хозяйке этого заведения не хватает власти, чтобы нарушать закон в свое удовольствие. Так что ее запоздалые угрызения, по-видимому, означали всего лишь намерение выгоднее продать свои услуги: тем дороже, чем опаснее. Затруднение было улажено с помощью двух дополнительных песо, и договорились, что в десять часов я приду в ее дом с пятью песо наличными и уплачу вперед. И ни минутой раньше, потому что девочка должна прежде накормить и уложить младших братьев и приготовить ко сну разбитую ревматизмом мать.

При использовании книги "Вспоминая моих несчастных шлюшек" автора Габриэль Маркес активная ссылка вида: читать книгу Вспоминая моих несчастных шлюшек обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Габриэль Гарсиа Маркес «Вспоминая моих несчастных шлюшек»

Габриэль Гарсиа Маркес «Вспоминая моих несчастных шлюшек» Вспоминая моих несчастных шлюшек

Memoria de mis putas tristes

Другие названия: Вспоминая моих грустных шлюх

Повесть, 2004 год

  • Жанры/поджанры: Реализм
  • Общие характеристики: Эротическое | Философское | Психологическое
  • Место действия: Наш мир/Земля (Америка (Латинская ))
  • Время действия: 20 век
  • Линейность сюжета: Линейный с экскурсами
  • Возраст читателя: Только для взрослых

Эта книга — о любви. О любви, настигшей человека в конце жизни, которую он прожил бездарно, растрачивая тело на безлюбый секс и не затрачивая души. Любовь, случившаяся с ним, гибельна и прекрасна, она наполняет его существование смыслом, открывает ему иное видение привычных вещей и вдыхает живое тепло в его, ставшую холодным ремеслом профессию.

И еще эта книга — о старости. О той поре, когда желания еще живы, а силы уже на исходе, и человеку остается последняя мудрость — увидеть без прикрас и обманных иллюзий всю красоту, жестокость и невозвратную быстротечность жизни.

Лингвистический анализ текста:

Награды и премии:

Издания на иностранных языках:

WiNchiK, 4 марта 2008 г.

«В день, когда мне исполнилось девяносто лет, я решил сделать себе подарок — ночь сумасшедшей любви с юной девственницей». Вот практически так сразу и так откровенно начинается эта история, рассказанная Габриэлем Гарсиа Маркесом.

Герой книги, на пороге своего столетия, с высоты прожитых лет, бремя которых он так, к слову сказать, никогда и не ощущал, смотрит на свою жизнь, жизнь в которой было столько женщин, но в которой так и не было настоящей любви. Все меняет ночь, одна-единственная ночь с 14-летней девушкой – меняет не только его самого, но и преображает все вокруг него. В 90 лет он понял, что значит любить…страдать от ревности и скучать, быть рассеянным, мечтать …

Описано это так легко, так просто и в тоже время так откровенно-реалистично, как это умеет делать один только Маркес. Повествование вызывает сопереживание к герою, к тому, что происходит в его жизни, и ни на минуту не оставляет равнодушным.

И главное помнить: это история не о старости, но она о том, как человек стареет в глазах окружающих, это история не о смерти, а это история о жизни, это история не о сексе, но это — история о любви…

«Наконец-то настала истинная жизнь, и сердце мое спасено, оно умрет лишь от великой любви в счастливой агонии в один прекрасный день, после того как я проживу сто лет».

ab46, 8 января 2017 г.

Полвека назад случились два связанных события. Одно – очень важное для меня. Другое – для Габриеля Гарсия Маркеса. Писатель написал, а я прочитал великий роман «Сто лет одиночества». Много времени прошло, мы оба прожили большую часть отведённых нам лет. В новом веке и тысячелетии Маркес снова написал, а я опять прочёл. Выяснилось, что мы оба не разучились. Он — писать, а я — читать. Маркес, по-прежнему, кудесник слов и делает с ними (и с нами), что хочет. Судите сами. Ему – 90, ей – 14, место действия – бордель. Что это — эротический опус? Легковесный водевиль? Нет, это книга о любви, наполненная светом и радостью жизни. Не верьте, что это рассказ о старости. Это книга о том, что старости не существует.

v_mashkovsky, 9 октября 2011 г.

Громкое название, громкое имя — именно эти факторы заставили обратить внимание на книжку (не книгу — именно книжку, хотя бы по объёму). Эта повесть — первое, что было прочитано у Гарсиа Маркеса. Читалось быстро, хотя несколько цитат в голове отпечатались. Быстрому чтению способствовал приятный стиль, который только подгонял, не давал оторваться. Сюжет понравился, но не хватило изюминки всё-таки. Не нашёл чего-то такого, что могло бы зацепить. На схожую тематику взял за душу Буковски: у него герой имеет несгибаемый железобетонный стержень внутри, а у Гарсиа Маркеса нет должного акцента на это, хотя видно, что он хотел это показать. Получилось не совсем удачно. Видна тяга к жизни, а стержня не хватает. Зато очень заметны точные упоминания названий некоторых продуктов: духов и так далее. Возможно, это было сделано для большей реальности сюжета, но в итоге мне в голову стали лезть нехорошие мысли насчёт продакт-плейсмента. «Всё-таки Габриэль Гарсиа Маркес», — думал я, отгоняя эти мысли от себя. «Вот именно, популярный автор — то, что нужно в таких случаях» — вторил внутренний голос. Хотя в данном случае автор больше известен и знаменит, чем просто популярен.

Nekrasov, 16 сентября 2011 г.

Брезгливо взяв книжку в руки, я попытался проглотить ее часика за два и приступить к чему-нибудь более значимому. Но не тут то было. Растянул эту нудятину на два вечера. Всю дорогу меня не покидало какое-то странное, чертовски неприятное ощущение, будто я копаюсь в грязном, вонючем стариковском нижнем белье. Не помню, когда в последний раз меня так сильно накрывало волной отвращения. Наверное, что-то похожее я испытывал, читая творения Буковски или Паланика.

Не могу я даже отзыв всерьез писать на эту повесть. Нечего о ней сказать. Мне кажется, это какая-то шутка. Может быть, Маркес просто проверял своих читателей на вшивость, мол, действительно ли они что-то смыслят в хорошей литературе или просто ведутся на имя раскрученного писателя?

Kayle, 13 сентября 2015 г.

Книга во мне вызвала жалость к человеку и сострадание. Все-таки главный герой оказался глубоко несчастным человеком, да что и говорить почти беден, но с каким достоинством выходил из этого положения.

А так после книги, хочется прижаться к любимому человеку, и осознать что нашли друг друга. И немного приятной грусти, ведь он тоже сумел это сделать — найти ее.

MadRIB, 21 июля 2014 г.

Девяностолетний старик, который ещё ого-го, всем молодым на зависть, решает сделать себе подарок на юбилей – провести ночь с девушкой-девственницей. Его старая знакомая, хозяйка борделя находит такую девочку – четырнадцати лет, и предлагает главному герою. Однако, «провести ночь» получается не совсем так, как хочет главный герой – он впервые за свою долгую жизнь влюбляется, в эту самую девчонку, и на склоне жизни познаёт, каково это – впервые влюбляться.

Не знаю, в чём был смысл написания этой повести. Сто страниц крупным шрифтом, почти буквальное повторение того, что Маркес писал раньше в «Любовь во время чумы», полное отсутствие какой-то увлекательности и того, что называется «изюминкой». Бабло? Ну не знаю, не знаю. Фирменные маркесовские стиль и язык спасают повесть, но в общем и целом читать её совершенно необязательно.

Liz, 17 июля 2012 г.

Прелестная и грустная история о человеке, который бессмысленно промотал свою жизнь, ничего после себя не оставив, но сумел осознать это перед самым финалом и даже успел принести кому-то радость. Простой, почти притчевый стиль, лаконичный язык, высокое мастерство — особенно если учесть, как непросты для изложения описываемые в повести вещи.

galanas, 6 апреля 2009 г.

Книга просто завораживает. Ни с чем несравнимый язык Маркеса.Небанальная иллюстрация к банальной фразе о том, что любви все возрасты покорны. Можно только восхищаться таким глубоким чувством, забывая о возрасте главного героя.

p-azarenkov, 14 сентября 2016 г.

«В день, когда мне исполнилось девяносто лет, я решил сделать себе

подарок — ночь сумасшедшей любви с юной девственницей».

Первое предложение книги. В памяти тут же всплывает произведение

Набокова «Лолита». Но нет. Тут повествование совсем не о похоти,

растлении и грехе.

Маркес показывает нам, что «любви все возрасты покорны». Хотя какой-то

глубокой философии я не заметил. Отличный язык повествования, красивый.

Прочитал буквально за сутки по пути работа-дом-работа. Ставлю 6/10. PS:

хотел бы и я в 90 лет в этом плане быть еще ОГО-ГО! )))

seregaS, 27 сентября 2007 г.

Грустный роман о жизни, смерти и немного о сексе. Очень печально, когда в 90 лет понимаешь что ты все жизнь прожил, претворяясь и без настоящий любви. Написано хорошо, чувствуешь сопереживание герою. В общем, рекомендую к прочтению.

Авторы по алфавиту:

11 января 2018 г.

Открыта страница книжной серии «Русская мистика»

10 января 2018 г.

9 января 2018 г.

Открыта страница книжной серии «Луномания»

9 января 2018 г.

Открыта страница книжной серии «Летописи Книгомирья»

7 января 2018 г.

Любое использование материалов сайта допускается только с указанием активной ссылки на источник.

Источник:

fantlab.ru

Габриэль Гарсия Маркес Вспоминая Моих Несчастных Шлюшек в городе Кемерово

В представленном интернет каталоге вы всегда сможете найти Габриэль Гарсия Маркес Вспоминая Моих Несчастных Шлюшек по доступной цене, сравнить цены, а также посмотреть иные книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Транспортировка производится в любой населённый пункт России, например: Кемерово, Калининград, Тюмень.