Книжный каталог

Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного До Наших Дней

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Эзотерика

Описание

История Валаамского монастыря неотделима от истории Руси-России. Как и наша Родина, монастырь не раз восставал из пепла и руин, возрождался духовно. Апостол Андрей Первозванный предсказал великое будущее Валааму, которое наступило с основанием и расцветом монашеской обители. Без сомнения, Валаам является неиссякаемым источником русской духовности и столпом Православия. Тысячи паломников ежегодно посещают этот удивительный уголок Русского Севера, заново возрожденный на исходе XX столетия. Автор книги известный писатель Н. М. Коняев рассказывает об истории Валаамской обители, о выдающихся подвижниках благочестия – настоятеле Валаамского монастыря игумене Дамаскине, святителе Игнатии (Брянчанинове), о Сергие и Германе Валаамских, основателях обители.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней 149 р. litres.ru В магазин >>
Кортик Парадный Андрея Первозванного Кортик Парадный Андрея Первозванного 10300 р. nozhikov.ru В магазин >>
Коняев Н. Купола над Друтью. Рассказ о Свято-Покровском монастыре в Толочине. От Александра I до наших дней Коняев Н. Купола над Друтью. Рассказ о Свято-Покровском монастыре в Толочине. От Александра I до наших дней 743 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
В. Б. Зайцев Крест Андрея Первозванного. Просите, да обрящете милость Божию! В. Б. Зайцев Крест Андрея Первозванного. Просите, да обрящете милость Божию! 45 р. litres.ru В магазин >>
В. Б. Зайцев Крест Андрея Первозванного. Просите, да обрящете милость Божию! В. Б. Зайцев Крест Андрея Первозванного. Просите, да обрящете милость Божию! 177 р. ozon.ru В магазин >>
Николай Иванович Веселовский Очерк историко-географических сведений о Хивинском ханстве от древнейших времен до наших дней Николай Иванович Веселовский Очерк историко-географических сведений о Хивинском ханстве от древнейших времен до наших дней 0 р. litres.ru В магазин >>
Николай Коняев Генерал из трясины. Судьба и история Андрея Власова. Анатомия предательства Николай Коняев Генерал из трясины. Судьба и история Андрея Власова. Анатомия предательства 109.9 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Коняев Николай - Свет Валаама

Коняев Николай - Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней

История Валаамского монастыря неотделима от истории Руси-России. Как и наша Родина, монастырь не раз восставал из пепла и руин, возрождался духовно. Апостол Андрей Первозванный предсказал великое будущее Валааму, которое наступило с основанием и расцветом монашеской обители. Без сомнения, Валаам является неиссякаемым источником русской духовности и столпом Православия. Тысячи паломников ежегодно посещают этот удивительный уголок Русского Севера, заново возрожденный на исходе XX столетия. Автор книги известный писатель Н. М. Коняев рассказывает об истории Валаамской обители, о выдающихся подвижниках благочестия – настоятеле Валаамского монастыря игумене Дамаскине, святителе Игнатии (Брянчанинове), о Сергие и Германе Валаамских, основателях обители.

Данная книга недоступна в связи с жалобой правообладателя.

Источник:

royallib.com

Николай Михайлович Коняев

Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней

К этому же времени относится первые документальные свидетельства о чудодейственной силе молитвы игумена Дамаскина.

В октябре 1860 года случилось ему быть по делам в Петербурге. Рано утром выехали на тройке с подворья. Путь лежал через Троицкий мост.

Мост – по Неве шли суда – развели, и пришлось долго ждать. Лошади озябли. Когда подняли шлагбаум, они сразу сорвались с места…

Но, о ужас! – оказалось, что шлагбаум подняли слишком рано, еще не сведены были плашкоты. Гибель казалась неминуемой. Однако «в эту невыразимо ужасную минуту» Дамаскин не растерялся.

Он перекрестил несущихся лошадей, и тут же пристяжная поскользнулась и упала под ноги коренной. Та остановилась.

«Это было просто чудо, даже страшно и вспоминать про эту потрясающую душу картину. Подождав немного, благополучно переехали через мост, только пристяжная лошадь пострадала, потому что ее помяло».

Произошел он 25 мая 1871 года, в день обретения главы Иоанна Крестителя.

В час пополудни игумен Дамаскин выехал на своем пароходе из монастыря на остров Вощеной. Не доехали до него вёрст восемь, как вдруг поднялся шквал. Заревел, засвистел ветер. Вода поднималась пылью, и в воздухе сразу стало темно. Острова пропали из глаз. В течение получаса переменилось четыре ветра. Шкипер растерялся, не зная, что делать…

Положение усугублялось тем, что пароход буксировал большую лодку, нагруженную рабочими. Все они кричали от испуга. Необыкновенно сильный гром с треском разрывал небо над головою. Страшные молнии освещали темную воду… Волны подымались и рвались на пароход. Шум разбушевавшейся стихии, крики людей сливались в одно.

И вот, посреди этого разгула стихии, посреди криков о помощи, игумен Дамаскин как бы на минуту погрузился в себя, потом перекрестился и начал ограждать крестным знамением все четыре стороны. Погода начала стихать и совершенно стихла…

Благополучно возвратились в монастырь.

Нередко в осенние ночи являлся к нему враг в виде исходящего из озерка с растрепанными волосами человека… Иногда враг нападал, нагоняя уныние и скуку. Молитвою и крестным знамением оборонял себя инок Дамаскин.

Молитва и крестное знамение защищали и игумена Дамаскина.

Сама его административно-хозяйственная деятельность – тоже непрерывная молитва, славящая Творца, и дивную красоту этой молитвы и доныне хранит Валаам.

«Благодарение Богу – собор наш украсился вполне; засеребрились прежде мрачные его главы и купола, и очерневшие доселе кресты его великолепно заблистали золотом! – Радостен он, когда в золоте крестов и в серебристых главах играют лучи солнечные и обливает их тихим сиянием луны, и по ним бегут светлые облака. Величественен, когда повивает их белым густым туманом и когда отражается в них синева небес. Во всех переменах времени, днем и ночью, собор прекрасен, и наполняет радостию сердца всех нас».

Это не стихотворение в прозе. Это письмо игумена Дамаскина В.М. Никитину, купцу, с помощью которого золотились кресты и серебрились купола соборного храма.

1859 год. С первого января заведены на Валааме ежедневные наблюдения за колебанием воды Ладожского озера. Они велись непрерывно восемьдесят лет до 1 декабря 1939 года.

1863 год. Выстроено и оборудовано каменное здание водопровода и слесарно-механических мастерских. (В войну 1939–1940 гг. это здание было сожжено и разрушено, сам водопровод испорчен.)

1871 год. Выстроен каменный дом для рабочих с конюшнями для лошадей и сеновалом.

1877 год. Устроена каменная гранитная лестница к пароходной пристани в 62 ступени, а также и чугунная решетка с гранитными столбами по берегу главной площадки пред святыми вратами.

На крутой скале, возвышающейся над Монастырской бухтой, вырос водопроводный дом. В нем поместилась водоподъемная паровая машина, кузница, столярка, литейная мастерская, мельница, прачечная… Вода поднималась из колодца, соединенного трубой с проливом. По трубам, проложенным в туннеле, вода подавалась во все жилые монастырские помещения, на кухню, в погреба, в хлебную и больницу.

Приобретаются, вопреки сопротивлению финских властей, старые монастырские острова.

Остров Сускасалми становится островом Святого Германа.

Остров Пуутсаари – островом Святого Сергия.

В 1867 году остров Лембос преобразился в Ильинский остров. Здесь вырос деревянный храм и Ильинский скит.

В 1870 году, невдалеке от пустыньки, где в совершенном уединении семь лет работал Господу немолчною молитвою и строгим постом инок Дамаскин, вырос Коневской скит. 25 сентября освятили деревянный храм во имя Коневской иконы Божией Матери.

В 1873 году устроен скит святого преподобного Авраамия Ростовского. 9 октября здесь освящена деревянная церковь.

Дивной была работа литейщиков… На колоколе разместились барельефы Святой Троицы, Преображения Господня, Успения Божьей Матери, святителя Николая, преподобных Сергия и Германа и самого святого апостола Андрея Первозванного с крестом, который он установил на Валааме.

Когда колокол подняли на колокольню, услышали и его голос.

И откликнулись колокола похожего на крепость скита Всех Святых.

И в Предтеченском скиту, суровым утесом, выдвинувшемся в озеро, заговорил колокол…

А следом зазвенели колокола в скиту на Святом острове, где подвизался преподобный Александр Свирский…

В Коневском скиту…

В Авраамиевом скиту, строительство которого только что завершилось…

Неземной гармонией и подлинным величием был исполнен замысел монастырского строительства, затеянного Дамаскиным. Теперь, когда зазвучали колокола, это стало явно всем.

Считается, что колокольный звон очищает воздух, убивая болезнетворные микробы… Перезвон валаамских колоколов очищал от микробов воздух нашей истории.

И трудно удержаться тут и не процитировать еще раз слова профессора Санкт-Петербургской Духовной академии А.А. Бронзова, сказанные им в начале двадцатого века о валаамских святых и подвижниках.

«Их имена, относящиеся почти исключительно к прошедшему столетию, конечно, ничего не говорят людям, незнакомым с историей Валаама… А если бы они были широко обнародованы, вызвали бы массу подражаний, кто как мог бы, конечно, уподобиться этим великим героям духовным. О таком опубликовании следовало бы, очень следовало бы позаботиться не ради самих подвижников, которые вовсе не нуждаются, разумеется, в людском их прославлении, а ради – повторяю – того благотворного влияния, какое их высокая жизнь могла бы оказать и оказала бы на массу народную. Ей обычно суют разные глупые просветители биографии безмозглых Марксов, Прудонов, Бебелей, Каутских, Лафаргов, Кропоткиных и т. п. с придачей пресловутых Толстых, Михайловских и пр. Хорошему, – нечего сказать, – научат да уже и научили эти господа! А биографии Валаамских подвижников научили бы только добру, любви христианской, терпению, воздержанию, прощению, нестяжательности, трудолюбию, терпению, послушанию… И жизнь “мирская” в конце концов устроилась бы совсем иначе, бесконечно лучше. Легче всем бы и дышалось. Не знали бы хулиганства и людского озверения. Ложь не была бы возведена даже в принцип в жидовских и жидовствующих листках и изданиях».

В этом высказывании мы позволили бы не согласиться лишь с утверждением насчет подвижников «исключительно прошедшего столетия». Как заметил святитель Игнатий (Брянчанинов): «Во все исторические просветы, в которые от времени до времени проявляется существование Валаамского монастыря, видно, что иноки его проводили жизнь самую строгую…»

И примером этому, прежде всего, сам Дамаскин…

Сорок лет учил спасаться других… Он шел по пути, проложенному апостолом Андреем Первозванным, преподобными Сергием и Германом Валаамскими, Авраамием Ростовским, Арсением Коневским, Корнилием Палеостровским, Савватием и Германом Соловецкими, Александром Свирским, Адрианом Ондрусовским, Афанасием Сяндемским, Германом Аляскинским…

Вместе с их голосами и его голос звучал в разносящемся по окрестным странам звоне большого Апостольского колокола…

Глава пятая

Монастырский биограф называет Дамаскина – Иовом XIX века. Он имеет в виду библейского Иова. Если бы ему было известно о том, что первый русский патриарх и нынешний настоятель Валаамского монастыря – земляки, он бы лишь укрепился в своем сравнении.

«Смирение и самоотречение воли о. Игумена Дамаскина были поистине замечательны. Сделавшись настоятелем первоклассного монастыря, игуменом Валаамской обители, мощным главою ее, о. Дамаскин ничем себя не выделяет от братии монастырской. Вместе с братией ходит за общую трапезу, довольствуется общею братскою пищею, одевается одинаково со всею братиею и неуклонно исполняет общее монастырское, молитвенное церковное правило…»

Никогда Дамаскин не спрашивал себе ничего определенного из пищи, всегда довольствовался тем, что дадут.

В абсолютном самоотречении от своей воли и заключен, может быть, главный «секрет» успехов Дамаскина-игумена.

Воздвигая храмы, прокладывая дороги, покупая новые острова, разбивая сады, поучая братию, он как бы самоустраняется, не искажая никаким своеволием Господней Воли.

И это очень важно понимать, потому что некоторые предприятия игумена Дамаскина кажутся обременительными, а порою разорительными для монастыря. Это касается и благотворительности, которой Валаамский монастырь занимался при Дамаскине необычайно широко, и издательских, и научных предприятий Дамаскина, и его архитектурных идей…

Мы уже говорили о «нерациональной» перевозке на остров полуразрушенной церкви из Старой Ладоги…

Дамаскин пошел на «ненужные» траты. Восстановить историческую преемственность ему казалось важнее.

Когда в 1873 году одновременно с установкой тысячепудового «апостольского» колокола выстроили скит Авраамия Ростовского, особой нужды у монастыря в этом – еще одном! – ските не было. Но игумен все же выстроил скит, потому что ему важно было опираться на молитвенную поддержку и предстательство пред Господом всех святых, просиявших в монастыре.

Да и как было обойтись без святого, который «ища же себе места уединеннага, отъиде по реце Волхов и дошед Ладожского озера, где услыша об обители Живоначальныя Троице Валаамской, достиже оной…», чтобы помимо всего прочего встать, как мы уже и говорили, на защите истории Валаамского монастыря от недобросовестных, политизированных исследователей…

Неприметно преобразился Валаам…

Заметили вдруг, что появилось благорастворение воздуха на островах, и исходящая из скал сырость стала терять гибельную пронзительность…

Заметили, что появились на островах горлицы и соловьи, кои никогда не живали здесь…

Редко говорил Дамаскин поучения братии, и если и говорил, то говорил просто…

Вот проповедь, сказанная им 31 октября 1866 года в скиту Всех Святых…

– Отцы святии и братия! Надо нам быть благодарным пред Спасителем нашим, и не забывать, с каким намерением мы вступили в Монастырь. Намерение наше было, сколько можно быть подражателями угодивших Господу. Спросим, чем они угодили? Знаем, смирением, постом и бдением, они алкали и жаждали, и все беды претерпевали, ради Царства Небеснаго. И нам, возлюбленнии, не надо ли о себе подумать. Мы живем в покое и всем обеспечены, и все у нас готово: пища, одежда, келья, дрова, словом, всем успокоены. То и осталось нам грешным быть благодарным пред Создателем нашим, молить милосердаго Господа за наших благодетелей, и смирять себя пред Богом и пред всеми людями.

Так просты, так незамысловаты поучения игумена, что и проповедями их трудно назвать…

И утешал братьев игумен Дамаскин тоже по-своему…

– Из одной книги возьмет цветочек, из другой… Смотришь, а скорби как не бывало. Точно туча прошла…

Так рассказывали уже после кончины игумена валаамские старцы.

И всегда добавляли:

– Всех нас вырастил…

То, что удалось совершить благодаря молитвам и неустанным трудам игумена Дамаскина, точнее других определил профессор Санкт-Петербургской Духовной академии А.А. Бронзов.

«Разумею такое место, где жили бы только по-Божьи, только для Бога, где только Бог был бы у людей и на уме, и на языке, – где, поэтому, не было бы ни злобы, ни зависти, ни недоброжелательства, проявлений грубого эгоизма, гордости и прочих подобных страстей и пороков.

Такое место было бы раем земным. И оно существует. Это – Валаамская обитель».

«На Валааме приходится лишь смотреть, удивляться и… поучаться. Каждому посетителю становится просто стыдно за свою лень».

Глава шестая

Но отношения между подвижниками Русской Православной Церкви не прервались и после того, как Игнатий (Брянчанинов) был возведен на епископскую кафедру и перестал непосредственно заниматься Валаамским монастырем.

И тут можно говорить уже о влиянии, которое оказывал Дамаскин, или, вернее, Валаамский монастырь, созидаемый им, на судьбу святителя Игнатия (Брянчанинова)… Можно говорить и о том благотворном влиянии, которое оказывал Святитель на созидание Валаамского монастыря. Говорить о том, как вливалось серебро святительского голоса в расплавленную, колокольную медь…

Сохранилась переписка Игнатия (Брянчанинова) и Дамаскина, и когда перечитываешь эти письма, возникает ощущение, словно слышишь голоса, несущиеся откуда-то из заоблачных высей…

В радостные дни благочиния Вашего, Владыко, на острове св. Предтечи хлопотал я поставить деревянную церковь Преображения Господня, которая построена была в первой половине XVII столетия в Васильевском погосте близ Ладоги иноками Валаамского монастыря, удалившимися тогда из обители, разоренной войсками Де-ла-Гарди. Теперь она поставлена… На острову находится несколько пустынных деревянных келлий, в одной из них и безмолвствует монах Ириной, в другой подвизается схимонах Феоктистскитский, прочие ожидают ревностных обитателей, которые благодаря Господа, уже и есть в виду. Так на этом острову воскресает пустынный скит, находившийся, должно быть, на нем во дни Преподобного Александра, от чего и самый остров, думаем, назывался прежде монашеским.

На Никольском острове, при церкви Святителя Николая, построенной иждивением Солодовникова, отстроен теперь каменный двухэтажный дом – четвертый скитский рассадник после скитов: Большого, Свято-Островского и Предтеченского. В нем под покровом Святителя посажено также несколько духовных леторослей.

Так Валаамская обитель пустила несколько пустынных ветвей. Благость Всеблагаго да сохранит их и да возрастит в великие древеса! Впрочем, делаю, что благопоспешает милосердый Господь;

дальнейшее в Руце Божией!

…Простите, святый Владыко, что затруднил Вас моим письмом: любвеобильное вопрошение Ваше вызвало все его содержание.

Характер радостей и скорбей выражен Вами прекрасно; небольшой искус моей маленькой невнимательной жизни убеждает меня в верности его выражения. Скорби, действительно, величайшая Благодать Божия; они источник главнейший духовной мудрости и нравственного совершенства. Если кого хочет Господь упремудрить, то послет на него нань присно печали. Чаша скорбей – чаша Господня и подается возлюбившим Его, как залог вечнаго, блаженного упокоения»…

Вы спрашиваете о моем здравии? Только ныне летом начал чувствовать некоторое облегчение от болезни, так сильно было мое расстройство во всем организме. До сих пор принимаемыя лекарства и обильно употребляемые воды минеральные производили только расслабление и гнали золотушную и ревматическую мокроту, которой из меня вышло много ведер. Нет надежды, чтоб я получил полное выздоровление по преклонности лет моих, но и облегчение уже должен признавать великою милостию Божиею.

С особенною приятностию читал я преуспеяние святой обители в материальном отношении. Конечно, она при наружном развитии устрояется и духовно, несмотря на слабость сил душевных и телесных современного поколения. Не без причины Промысл Божий попускал Вам много опытов, из коих иные были очень горьки. Полагаю, что Вы сами теперь замечаете, что образ правления Вашего много изменился и усовершенствовался: почему и духовное воспитание и окормление братства должно произносить более… существенных плодов…

Мой архиерейский дом очень похож на скит, кругом в садах и рощах. Вид из моего кабинета несколько напоминает вид на гору за губою из тех келлий Валаамского монастыря, в которых я останавливался.

Живу уединенно, и должен благодарить Милосердного Бога за бесчисленные милости, на меня излиянныя.

Призывая на Вас благословение Божие и паки благодаря Вас за письмо Ваше, с чувствами совершенного почтения и преданности имею честь быть»…

Любопытно проследить, как постепенно меняется взгляд святителя на такие важные предметы, как, например, Валаамский устав.

Мы упоминали о суровом и категоричном мнении архимандрита Игнатия, изложенном в отчете о результатах ревизии Валаамского монастыря:

«Устав, принятый церковью, есть устав Лавры Саввы Освященного, Валаамский устав есть список с Саровского сочинения какого-то иеромонаха Исаакия… Великие Российские светильники: Антоний, Феодосий Печерские, Сергий Радонежский не выдумывали своих уставов. В южных обителях Площанской, Оптиной, Белых берегах, Софрониевой, Глинской церковный устав наблюдается с точностью подобно Киево-Печерской Лавры. Сии обители, кроме Софрониевой, отставая средствами к содержанию от Валаама, чином церковного богослужения, чином трапезы, чином послушания, далеко опередили Валаам; вознесоша свой устав превыше всего, и им превознесшись выше всех, валаамцы отступили от единства церковного…»

«Всеблагий Бог, по неизреченной милости Своей, даровал мне то, чего я давно искал и о чем всегда помышлял. Общежительный монастырь Святителя Николая, именуемый Бабаевским, послужил мне тихою пристанию после продолжительного и опаснаго обуревания в житейском море.

Источник:

thelib.ru

Николай Михайлович Коняев

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Николай Михайлович Коняев - Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней Популярные авторы Популярные книги Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней

  • Читать ознакомительный отрывок полностью (58 Кб)
  • Страницы:

Николай Михайлович Коняев

Свет Валаама. От Андрея Первозванного до наших дней

21 июня 2004 года в Москве состоялась торжественная церемония вручения учрежденной Союзом писателей России совместно с Акционерной компанией «Алмазы России» ежегодной Большой литературной премии России за лучшие литературные произведения 2003 года.

Рассмотрев более 500 поступивших на конкурс произведений, Комиссия назвала имена лауреатов Большой литературной премии России 2004 года.

Первой премии была удостоена книга Николая Коняева «Апостольский колокол».

Вручая Большую литературную премию, председатель Союза писателей России Валерий Николаевич Ганичев сказал:

«На последнем съезде СП России была высказана такая мысль – реализм безбожным быть не может… Николай Коняев, православный писатель из Санкт-Петербурга, хотя и получает премию за одну книгу, но был представлен на нее рядом работ. Мы все восхищаемся его описанием Валаама… Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II на недавней встрече с писателями сказал, что дистанция между писателями России и Православием сократилась благодаря деятельности Союза писателей России, в том числе и благодаря подвижническому труду таких писателей, как Николай Коняев… Его описание Валаама, так понравившееся Святейшему, его рассказ о русских святых, о храмах Санкт-Петербурга, о Тихвинской иконе Божией Матери, которая сейчас возвращается в Россию, как никогда своевременны и отражают истинный реализм русской жизни…»

Книга известного православного писателя Николая Михайловича Коняева «Апостольский колокол»[1] посвящена жизни великого валаамского старца игумена Дамаскина.

Это уже не первый агиографический опыт талантливого и самобытного прозаика. В 1991 году вышла книжка о житии святителя Стефана Великопермского, затем было много разных статей и повестей, посвященных русским святым и великомученикам, а 1997 год ознаменовался появлением сразу двух новых книг: «Свирские святые» и документальной повести «Священномученик Вениамин митрополит Петроградский».

Видно, как автор от издания к изданию совершенствует агиографическое мастерство, вырабатывает свой стиль и язык житийного описания.

Особенно интересной в этом плане была книга о священномученике Вениамине.

Н.М. Коняев полностью отказывается от трафаретного описания жизни святых, которое выработалось в дореволюционной России синодального периода.

На страницах документального повествования перед нами встает живой, энергичный человек, великий молитвенник, искренне преданный Церкви, народу и Отечеству. Он делает все, чтобы сохранить Церковь и прихожан от лютого разорения и полного уничтожения со стороны безбожной власти. Но адская печь большевизма требует все новых и новых жертв. И вот, чтобы спасти других, он идет умирать сам… Спокойно принимает приговор…

Перед нами, благодаря литературному мастерству писателя, возникает образ реального человека и путь, по которому он пришел к святости. Эта книга учит нас самоотверженности, решимости следовать за Христом даже до смерти, и смерти крестной. В книге мы видим, как поступал святой в том или ином случае, а значит, и как нам следует поступать в подобных случаях.

Книга «Апостольский колокол» написана в несколько ином ключе. Здесь мы также видим путь к святости, но святости преподобного. Монашеское делание, борьба со страстями, стяжание смирения и восхождение по духовной лестнице к Богу. Таинство преображения души человеческой.

Как это происходит? Какие основные моменты этого движения?

Эти вопросы волнуют каждого христианина. Личный опыт подвижника, достигшего святости, ценен для каждого православного.

Суметь раскрыть путь духовного восхождения святого – это крайне сложная задача, даже если и сохранились письма, если известны реальные факты биографии. Ведь главное – понять, правильно осмыслить их и подать должным образом, и это редко кому удается.

Н.М. Коняеву удалось справиться с задачей.

Перед нами на страницах «Апостольского колокола» развертывается человеческая жизнь, жизнь, которая увенчалась святостью. Показано, как из деревенского мальчика, калеки с детства, смог вырасти такой богатырь духа. Ясно прослеживается Промысел Божий в жизни этого простого искреннего православного человека. Благодать Божия через различные встречи, трудности и испытания очищает душу подвижника, готовя ее стать вместилищем Святого Духа.

Среди множества интересных и ярких встреч, талантливо описанных автором, особенно интересно соприкосновение двух будущих светил православия: игумена Дамаскина и тогда еще архимандрита Игнатия (Брянчанинова). Показано, как с течением времени и с духовным возрастанием изменяется отношение будущего святителя к своеобразию подвижнической жизни Валаамского монастыря.

Большой заслугой автора нам кажется умение строить свое повествование на чисто документальных фактах истории, не выдумывая и не домысливая отсутствующего материала.

Очень опасен любой вид фантазии в житийном описании.

Ведь жития святых – это не сказка или история, которая веселит и развлекает человека, это своеобразный путь ко спасению, руководство в духовной жизни, предназначенное для множества верующих. И любая ложь или фантастический домысел автора может увести от вечной жизни немало христиан.

Другой опасностью житийного описания является излишняя сухость или трафаретное (о котором мы уже говорили выше) описание духовного пути подвижника. Здесь теряется индивидуальность святого, его близость к нам, живость и притягательная сила духовной красоты аскетического подвига.

Николаю Михайловичу Коняеву в новой книге «Апостольский колокол» мастерски удалось сочетать достоверный исторический материал с живостью художественного изложения. Тонко проследив путь духовного возрастания подвижника, он избежал привнесения фантазии или личных домыслов.

Хочется поздравить автора с большим творческим успехом и пожелать дальнейшего духовного совершенствования, а значит, многих и интересных работ.

Член Союза писателей России,

священник Алексий Мороз

Пронзительные и холодные поднимаются над Ладогою туманы… Покачиваясь, плывут над озерной водой, скрывая в белесой пелене деревья, скалистый берег… И уже не различить ничего, только слабо и неясно, увязая в сыром воздухе, несутся удары колокола. Из какой дали, из какого столетия звучат они? И чье русское сердце не откликнется им, какая душа не различит ясный и теплый свет православия, разливающийся над схожим с облачным небом озером?

Монах Протасий рассказывал…

В день похорон игумена Дамаскина, утром, еще до обедни, пришел иеромонах Александр проститься, и, когда стал прикладываться, отец игумен как бы взглянул на него…

А монах Сергий 28 января, на другой день после похорон, увидел игумена в церкви, в мантии и с жезлом в руках, и очень, очень веселого.

А отец Никандр даже поговорил с игуменом во сне. Дамаскин сидел в храме у раки Преподобных.

– Не надо ли тебе чего? – спросил он у Никандра. – Скажи, я дам…

Монаху Митрофану тоже снился Дамаскин… Они втроем – Митрофан, иеромонах Александр и игумен Ионафан – вошли в храм, где стоял закрытый гроб.

Игумен Ионафан велел открыть гроб.

В гробу покойный как будто спал. Лицо было благолепное и приятное.

Игумен Ионафан поклонился и приложился к руке Дамаскина. То же сделал иеромонах Александр.

Игумен Дамаскин благословил его. Потом сказал:

– Чадо, закрой меня.

Гроб закрыли, и крышку закрепили по-старому…

Как легкий туман проплывают эти монастырские сны 1881 года…

И сквозь него все яснее и четче различалась исполинская фигура игумена Дамаскина…

Послушнику Димитрию вспомнилось, как возили они покойного игумена в Назарьевскую пустынь. Из часовни они вели его под руки с келейником Александром. Димитрий тогда подумал, что игумен мог бы и сам ходить… Чего водить-то?

И тут Дамаскин остановился и сказал:

– Оставь меня, Димитрий! Александр один меня доведет!

Или такой случай…

Тоже в Назарьевской пустыни было…

Решили дерево посадить. Димитрий вместе с монахом Сергием выбрали саженец. Приехал игумен.

– Выбрали дерево? – спрашивает.

– Выбрали, батюшка. Вот оно…

Но игумен и не посмотрел даже на дерево, о другом заговорил.

Несколько раз напоминали ему, но игумен молчал. Наконец отец Сергий сказал:

– Так как же, батюшка? Благословите это дерево посадить?

– Ну-ну… – сказал игумен Дамаскин. – Ладно…

Дерево посадили очень тщательно, но оно засохло без всякой причины…

Весною 1881 года Димитрий вспомнил об этом и только сейчас сообразил, что это как-то было связано с нерешительностью игумена…

А один раз Димитрий заговорил с отцом Сергием, что вот умрет игумен, напишут его биографию обязательно.

– Да-да… – закивал отец Сергий. – Как же не написать.

– Небось, там все его поступки в какую-нибудь хорошую сторону повернут…

– Повернут, конечно… – согласился Сергий. – Обязательно повернут.

Такой вот разговор был, а вскоре приехал в Назарьевскую пустынь отец игумен. Походил немного, а потом говорит:

– Приходите, дети, чай пить.

Только сели, а он и говорит:

– Отец Пимен благословение просил – биографию мою писать. Я его благословил, только сказал, чтобы писал, чего хорошего есть у меня, а грехов бы не писал…

И так внимательно посмотрел на нас с отцом Сергием, что мы и глаз на него поднять не смели.

А схимонах Иоанн с Предтеченского скита вспомнил, как рыли колодец. Приехал отец игумен и, помолившись Богу, пошел выбирать место.

Долго ходили по острову, и тут предлагали рыть и там, а игумен не соглашался. Наконец, пришли за часовню и здесь, на горке, игумен и остановился.

– Здесь, – говорит, – ройте!

Засомневалась братия, какая вода тут будет, если камень один… Но, к удивлению всех, оказалось, что вода в колодце – самая лучшая, преизобильная и никогда не пересыхающая… И по сие время существует этот колодец. Каждый год, в день Преполовения, после обедни крестный ход на него идет…

В этих воспоминаниях послушника Димитрия, схимонаха Иоанна все твердо, как здешний гранит… Никакой фантазии, только то, что помнится…

Так, в туманы и в гранит Валаама врастало имя игумена Дамаскина, и не требовалось ни долгих лет, ни легенд, ни преданий.

Всем было ясно, что именем игумена Дамаскина открылась новая эпоха Валаама.

Всем было понятно, что именем игумена Дамаскина закрывается прежняя эпоха Валаама…

Словно из шума сосен, словно из плеска волн, бьющихся о береговые скалы, словно из тихого шепота молитв рождаются Валаамские предания… Словно засохшая кровь – темные пятна на суровом граните валаамской истории…

Страшной зимою 1578 года пришли на острова шведы… Тогда, 20 февраля, девятнадцать благочестивых старцев и пятнадцать послушников «потреблены были мечом» за твердость свою в православной вере.

Вот имена этих мучеников: игумен Макарий; священноинок Тит; схимонах Тихон; монахи: Геласий, Варлаам, Сергий, Савва, Конон, Сильвестр, Киприан, Пимен, Иоанн, Самон, Иона, Давид, Корнилий. Нифонт, Афанасий, Серапион, Варлаам; послушники: Афанасий, Антоний, Лука, Леонтий, Фома, Дионисий, Филипп, Игнатий, Василий, Пахомий, Василий, Иоанн, Федор, Иоанн…

Этим кровавым разорением завершается эпоха, начавшаяся на островах с Креста, который водрузил апостол Андрей Первозванный.

Именами великих, вожжённых на Валааме светильников православной веры, освещена она… Это и Авраамий Ростовский, крестивший вместе со страстотерпцем Борисом язычников Ростовской земли… Это и Корнилий Палеостровский, Арсений Коневский, Савватий и Герман Соловецкие, наконец, это – Александр Свирский, сподобившийся еще в земной жизни лицезреть Пресвятую Троицу…

И вот буйными волнами лютеранского неистовства захлестнуло Валаамские острова. Тогда казалось, что навсегда… Но Бог поругаем не бывает…

И в мученической кончине валаамских иноков скрывается не посрамление, а торжество православной веры, прославленной новыми страстотерпцами…

Кажется, что именно об этих иноках и произнесены в те годы слова первого русского патриарха Иова:

– Подражайте бывшим прежде нас святым отцам, чьи имена помянуть бояться бесы. Не говори никто: невозможно есть в сии лета такому быти, какими были святые, великими и крепкими, и лета их добрые. Ныне же злы настали. Христолюбцы, не помышляйте и не глаголите сего, ибо той бывый Бог и тогда и ныне тот же есть и вовеки, на всех местах милует призывающих Его.

Житие патриарха Иова не связано с Валаамом, оно протекало в Старицком Успенском монастыре, куда, еще ребенком, взяли его. Здесь, в Старицах, принял Иов монашеский постриг, отсюда призвал его Иоанн Грозный в Москву. Бесстрашно и мужественно исполнял Иов святительское служение. Это он предал анафеме самозванца, за что и был сослан назад в Старицкий монастырь. Лжедмитрий приказал держать его «в озлоблении скорбном».

Но все, все связано в Божием мире…

Слова святителя оказались услышанными.

Прямым ответом на них стала жизнь крестьянского мальчика Дамиана Кононова, родившегося два столетия спустя в принадлежавшей Старицкому Успенскому монастырю деревне Репинка… Этому мальчику и предстояло стать игуменом Спасо-Преображенского Валаамского монастыря Дамаскиным, сумевшим восстановить прежнее величие обители.

Будущий игумен Валаамского монастыря родился на стыке эпох. Пройдет чуть больше года, и завершится правление императрицы Екатерины Великой, а вместе с ним эпоха первых Романовых, ярых переустроителей русской жизни, фактически до начала правления Николая I ни в чем не ограничивающих своего деспотизма и своеволия.

Дворянская литература этого старательно не замечала, сосредотачивая свое внимание на грандиозных успехах, достигнутых наследниками Петра I в военном и государственном строительстве. Успехи эти, действительно, неоспоримы, и весь вопрос только в цене, которой были оплачены они. И, конечно, цели… Русским трудом и русской кровью воздвигалась могущественнейшая империя. И для чего? В результате многочисленных реформ основная часть населения, сами русские, оказались в рабстве в своей собственной стране. Строительство империи обернулось в результате тем, что народ окончательно оказался расколот, и хотя после Екатерины II и предпринимались попытки преодолеть и этот раскол, ликвидировать его так и не удалось.

И не могло удастся.

Слишком разным стало все.

Само православие и отношение к нему и то, кажется, рознилось у дворян и крестьян…

Поощрялось строительство монументальных, по западным образцам, храмов. Поддерживалось внешнее благолепие…

Но внутреннее, сокровенное и светоносное бытие православия было объявлено как бы вне закона.

Об этой униженности Православной церкви очень точно и верно сказал преподобный Амвросий Оптинский…

«Еще вопрос: если же, как сказано, кроме Единой, Святой Соборной и Апостольской Церкви, каковою называется и есть Церковь Православная, так сомнительно спасение других вероисповеданий: то почему же в России не проповедуется открыто истина сия? – спрашивал великий оптинский старец. И тут же дал исчерпывающий ответ на свой вопрос. – На это ответ очень простой и ясный. В России допущена веротерпимость, и иноверцы наравне с православными занимают у нас важные должности: начальники учебных заведений по большей части иноверцы; начальники губерний и уездных городов часто бывают иноверцы; полковые и батальонные командиры – нередко иноверцы. Где ни начни духовное лицо открыто проповедовать, что вне Православной Церкви нет спасения, сановитые иноверцы оскорбятся. От такого положения Русское Православное духовенство и получило как бы навык и укоренившееся свойство говорить об этом предмете уклончиво».

Получить навык и укоренившееся свойство говорить уклончиво о Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви…

Как сродни это неясному, тонущему в вязком тумане звону колоколов!

Никаких сведений о родителях, хотя ученики и записывали рассказы Дамаскина, не сохранилось. Но отсутствие сведений тоже свидетельство. По-видимому, жизнь Конона и Матроны мало чем отличалась от жизней миллионов российских крестьян и не нуждалась ни в какой дополнительной конкретизации. Жили родители Дамиана как весь православный простой народ. Трудились, в поте лица добывая хлеб насущный, растили детей. Когда наступал срок, мирно отходили ко Господу, чтобы их место заняли подросшие дети, чтобы и они жили так же, как родители…

Обычная православная жизнь, почти неразличимая уже через поколение…

А с самим Дамианом в младенчестве произошло несчастье. Семилетняя сестренка вздумала покатать братика на закорках и уронила его. Дамиан поломал ногу… Ножка скоро срослась, но срослась неправильно. Мальчик с трудом наступал на нее, и каждый шаг его сопровождался болью.

Невыносимой болью сопровождался каждый шаг и у нового царствования.

6 ноября 1796 года, вечером, едва только узнав о смерти матери, примчался из Гатчины Павел.

«Тотчас все приняло иной вид, зашумели шарфы, ботфорты, тесаки и, будто по завоевании города, ворвались в покои везде военные люди с великим шумом», – писал об этом дне Г.Р. Державин.

Через тринадцать дней по повелению императора из земли было отрыто тело Петра III, захороненного в Александро-Невской лавре 34 года назад, а 25 ноября произвели «сокоронование» праха Петра с телом Екатерины. Похоронили их вместе, в Петропавловском соборе.

Торопливо, как-то судорожно, словно задыхаясь от боли, отменял Павел установленные прежними императорами законы.

5 апреля 1797 года восстановлен отмененный Петром I закон о наследовании престола.

Теперь престол должен был наследовать старший сын, женатый на владетельной особе… Это порядок позволил отделить судьбу престола от борьбы дворцовых партий и придворной конъюнктуры…

Император совершал путешествия по России, учреждал банки и институты… В опалу попадали самые выдающиеся, самые могущественные люди, но снова, подобно Суворову или Аракчееву, возвращались на службу… Павел воевал с Францией, не позволяя превратить Средиземное море во французское озеро… Павел принял звание «великого магистра державного Ордена святого Иоанна Иерусалимского»…

Можно по-разному оценивать поступки Павла, сколь бы сумасбродными не рисовались они в воспоминаниях дворян-крепостников, но очевидно, что это первый русский император, который попытался ограничить всевластие дворян. Барщина при нем была сокращена до трех дней в неделю, крестьян было запрещено продавать без земли, отменили хлебную подать с крестьян. И разве не символично, что именно в правление Павла умирает в тюрьме помещица Дарья Салтыкова – печально знаменитая Салтычиха, что со сладострастием истязала своих крепостных?

Ограничение дворянских вольностей не могло прибавлять симпатии к Павлу у офранцузившихся и англизировавшихся крепостников, и именно за это и был он убит и оклеветан после смерти. Но о правлении Павла надобно судить не по лживым свидетельствам убийц, а по конкретным делам.

Сейчас очевидно, что Павел – первым из Романовых! – попытался выправить отношения династии с православием. При Павле основываются Духовные академии в Петербурге и Казани, и – самое главное! – при Павле делается первая попытка преодолеть раскол не только в русском, разделенном на господ-крепостников и рабов-крестьян обществе, но и в самом православии. В 1800 году вводится так называемое «единоверие» – компромисс между официальной церковью и староверами, делается первый шаг к прекращению гонений на древнее русское благочестие…

И вот – как только совершилось это! – посреди ночи, в спальню императора ворвались заговорщики.

Граф П.А. Пален и князь П.А. Зубов потребовали от Павла отречения. Император отказался…

И тогда в спальню вошли офицеры Яшвиль, Горданов, Татаринов, Скарятин. Как свидетельствовал один из очевидцев, «заговорщики, сзади толкая друг друга, навалились на эту отвратительную группу, и таким образом император был удушен и задавлен, а многие из стоящих сзади не знали в точности, что происходит».

Как только все было кончено, граф П.А. Пален вместе с офицерами-убийцами отправился доложить цесаревичу Александру о «скоропостижной смерти» императора.

– Батюшка скончался апоплексическим ударом! – объявил Александр. – При мне все будет, как при бабушке.

– Ура! – закричали в ответ убийцы.

Так был убит император Павел.

Так была сорвана первая попытка преодоления раскола в обществе и Церкви. Следующую попытку предстоит сделать самому Александру…

Когда убили императора Павла, крестьянскому мальчику Дамиану Кононову исполнилось пять лет.

Увечье отделило его от сверстников. Он не участвовал в детских играх, лишь со стороны наблюдал за забавами деревенских мальчишек.

– Аз окаянный и многогрешный… помню, что когда еще был весьма мал, то очень дик был, так что и людей боялся… – скажет игумен Дамаскин многие годы спустя.

Родители Дамиана были неграмотными, но нашлись в Репинке грамотеи, которые читали Евангелие и Жития Святых. К такому грамотею сапожнику Артемию и определили Дамиана, когда он подрос и надобно стало пристраивать его к инвалидному труду.

Встреча с Артемием, который много «разговаривал от Божест-венного писания», переменила жизнь Дамиана. «Человеколюбивый Господь Своим Милосердием вдохнул в сердце мое благодать Свою… И манием Вседержителя, стал я немного в себе размышлять…»

А теперь, отвлекаясь от частной жизни крестьянского подростка-калеки, вспомним, что происходило в эти годы с Россией.

Александр I, взойдя на престол, возвратил на службу многих сановников, выгнанных отцом. Какой-то шутник написал тогда на воротах Петропавловской крепости: «Свободна от постоя».

Милости и все новые и новые свободы так и сыплются на головы подданных, которым Александр в манифесте обещал «доставить ненарушимое блаженство». Одна за другой возникают в Петербурге новые масонские ложи. Государь счел возможным разрешить одной из них быть названной его именем – «Александра благотворительности к коронованному Пеликану». Все говорят о предстоящих реформах. Даются льготы духоборам, открыто проповедует основатель секты скопцов Кондрат Селиванов…

Но это с одной стороны…

А с другой – все эти годы идет в императоре Александре I напряженная духовная работа, он посещает православные монастыри, беседует со старцами, молится…

Как-то причудливо, но очень точно повторяется эта двойственность в тех бесконечных, изнуряющих страну войнах Александра I с Наполеоном.

Аустерлиц… Прейсиш-Эйлау… Наконец – Тильзит и короткая передышка перед нашествием «двунадесяти языков», перед Отечественной войной 1812 года, когда снова, как во времена Святой Руси, полки генерала Д.С. Дохтурова, прикрывавшие отход от Смоленска русской армии, уходили из города, унося Чудотворный образ Смоленской Божией Матери…

Все эти события тоже «размышления в себе»… Только это размышления всей России, пытающейся вопреки соблазнам найти свой путь, и находящей его, и снова теряющей его…

О многих этих событиях, скорее всего, и не слышали в тверской деревушке Репинки… Но о нашествии «двунадесяти языков» не слышать не могли. И, конечно же, чудесное избавление от врага, в котором так зримо проявилось заступничество за Россию Божией Матери, не могло не найти отклика в душе Дамиана.

Он тоже одерживает победу. Победу над собственной немощью…

Случилось это так…

Разгорающаяся в сердце инвалида-подростка благодать Божия помогла Дамиану преодолеть отчаяние и приступить к поиску своего пути…

Первоначально этот путь увиделся крестьянскому юноше в судьбе нищих странников-богомольцев… Летом 1816 года Дамиан уходит с ними на богомолье в Киев.

Выбор места паломничества был отчасти вынужденным.

Весь 1816 год бунтовали военные поселения в Новгородской губернии, и путь к северным монастырям оказался перекрыт… Но это только одна причина, по которой был выбран Киев. Другая – в давних, исторических связях Старицкого уезда с Киевом. Ведь и сам Успенский Старицкий монастырь был основан пришедшими «из киевских пещер» иноками Трифоном и Никандром. И существовала, как нам кажется, и третья – мистическая мотивировка.

Святой апостол Андрей Первозванный, как свидетельствует предание, стоял на днепровских кручах, где предстояло подняться Киеву. Отсюда двинулся он на север и достиг Валаамских островов.

Киев и Валаам – два центра, из которых, независимо друг от друга – вспомните преподобного Авраамия, крестившего язычников ростовской земли! – распространялось по Руси православие. И промыслительно, что прежде чем сделаться игуменом на Валаамских островах, побывал Дамаскин в Киеве, где уже поставлен был тогда памятник святому равноапостольному князю Владимиру, поклонился киевским святыням православия…

В 1816 году Дамиану перевалило за двадцать, и он был калекой. Помогать по хозяйству он не мог, иначе не отпустили бы его родители на богомолье в страдную пору, когда, как метко заметил писатель-этнограф С.В. Максимов, «крестьянин перепутан работами, как сетями. В одно и то же время столько дела, что и перекреститься некогда»…

И вот происходит чудо исцеления немощного калеки!

Едва Дамиан пустился с богомольцами в путь, как «почувствовал облегчение ноги, а в Киеве у угодников Божьих получил совершенное излечение и возвратился домой здоров».

Оговоримся сразу, что хромота сохранилась и от нее избавиться не удастся. Но и прекращение острой боли служило великим утешением для Дамиана, уже свыкшегося с нею. Кроме того, и для него самого, и для близких чудесное исцеление явилось знаком правильности избранного пути.

На следующий год Дамиан снова отправился на богомолье. Теперь – военные поселения были усмирены! – на Север, в Соловецкий монастырь.

«В 1817 году освободили меня идти к Соловецким Чудотворцам и пошел я один с Господом, и Он сподобил меня побывать. Возвращаясь обратно, весьма пожелал я побывать на Валааме».

Слова «весьма пожелал» обозначают не просто причуду молодого паломника, а и событие, определившее это желание. Событие такое, действительно, состоялось.

Возвращаясь с Соловков, Дамиан встретил белобережских старцев – схимонаха Феодора, иеросхимонаха Леонида, иеромонахов Гавриила и Иоанникия…

Но прежде чем рассказать о самой встрече, надо прервать жизнеописание Дамаскина и рассказать, кем были белобережские старцы и почему решили они в 1817 году оставить Спасо-Преображенский Валаамский монастырь.

Какую ни открой книгу о Валааме, в каждой – строгое и научное описание постепенно насыщается поэзией и выливается в славословие Бога.

«На обширных водах Ладожского озера разнообразными горами возвышается группа островов, покрытых лесом, – это о. Валаам и его дети. Образованные из кряжей темно-серого гранита, эти острова в громадных, обнаженных скалах, в гигантских, отвесных, растрескавшихся стенах, покрытых вековыми сединами моха, в зеркальных водах своих заливов и проливов, окаймленных развесистыми соснами и елями, громоздящимися уступами по склонам гор, в сумраке лесов, при глубокой тишине пустынной, повсюду представляют картины поразительного величия, повсюду возбуждают в душе мысли благоговения перед Создателем и невольно влекут и сердце, и ум к Предвечному. Запечатленные таким высоким характером, острова Валаамские, при своей совершенной отдельности от селений мирской суеты, по глубокомысленному выражению Преосвященного Гавриила, Митрополита Новгородского, “промыслом Спасителя мира назначены для селения иноков”, – говорится в «Валаамском слове о Валаамском монастыре».

Но иначе о Валааме, наверное, и невозможно писать, потому что от монашества остров невозможно отделить, как и от вод Ладоги, как и от здешнего темно-серого гранита. Наверное, нигде больше так остро не постигает человек, что все вокруг – Господне…

Закончилась длившаяся целое столетие печальная ночь Валаама. Вопреки противодействию удалось восстановить монастырь. Не прошло и полувека, а прощенным оказалось «преступление» строителя Иосифа (Шарова), «незаконно» восстановившего монастырь. Теперь в царском дворце рассуждали, что коли в ходе Северной войны России удалось вернуть Валаамские острова, то восстановленный на них монастырь и является памятником этому освобождению, а значит, и всей деятельности Петра Великого.

«Заботливое сердце преосвященного Гавриила, – пишет летописец монастыря, – чувствовало скорбное положение Валаамского монастыря. Желая восстановить на Валааме селение святых и тем принести Спасителю мира благоугодную жертву, в 1781 году Святитель вызвал из Саровской пустыни Тамбовской епархии иеромонаха Назария и определил его строителем в Валаамский монастырь».

Отец Назарий был великим старцем.

Говорят, что о делах мирских он и слов не знал говорить, зато когда отверзал уста, чтобы рассуждать о подвигах против страстей, о любви к добродетелям, слушающие забывали время, так услаждала их эта беседа.

Всегда слова Назария были правдивы и прямы, а порою и резки, но это не мешало его собеседникам поучаться любви и послушанию.

Не желая лишаться отца Назария, настоятель Саровской пустыни и преосвященный Феофил попытались представить отца Назария как малоумного и неопытного в духовной жизни человека…

Однако хитрость эта не имела успеха.

– Пришлите скорее мне вашего глупца! – потребовал митрополит Новгородский, Высокопреосвященный Гавриил. – Умников у меня и своих хватает…

Отец Назарий принял Валаамскую обитель, когда там «был строитель, один монах, два белые священника, но и те все потонули…», а оставил монастырь с каменными, при нем отстроенными соборами, с возрожденными скитами, с братством, превышающим пятьдесят монахов.

Наверное, правильнее будет сказать, что Назарий не возродил Валаамский монастырь, а вымолил возрождение монастыря.

Еще будучи настоятелем, он порою целые недели проводил в уединенной пустыни, занимаясь молитвою и рукоделием…

«Помолимся духом, помолимся и умом, – писал отец Назарий, уже удалившись на покой. – Взойдите-ка в слова святаго Апостола Павла: хощу рещи лучше пять слов умом, нежели тысячу языком (I Кор. XIV, 15, 19). Изобразить не могу, сколько мы счастливы, что сии пять слов удостоилися говорить; что за радость! Господи Иисусе Христе, помилуй мя грешнаго. Вообразите-ка: Господи, кого я называю? Создателя, Творца всего, Кого все небесныя силы трепещутъ. Иисусе Христе, Сыне Божий! Ты ради меня кровь свою излиял, спас меня, сошел на землю… Ум и сердце собрать воедино, глаза закрыть, мысленныя очи возвести ко Господу. О, сладчайший и дражайший Господи Иисусе Христе Сыне Божий!»

Воистину – прямо из священных тайников умного делания восходят эти проникновенные, пропитанные небесным светом слова…

В 1817 году произошла встреча белобережских старцев с крестьянским юношей Дамианом – будущим валаамским игуменом Дамаскиным.

Он возвращался из паломничества к Соловецким Чудотворцам, и шел по дороге между Александро-Свирским монастырем и Ладогой (там Дамиану следовало заворачивать, чтобы попасть домой, в деревню Репинка Тверской губернии), когда встретил белобережских старцев…[2]

Самый старший из монахов сидел на телеге, а остальные шагали рядом. Дамиан остановился, чтобы поклониться путникам и, ожидая, пока приблизятся иноки, разглядывал их. Суровыми и отрешенными были лица погруженных в молитву монахов.

Было тихо. Дул ветерок с Ладоги. Чуть покачивались тонкие с еще не загрубевшими листиками ветки берез… Внезапно телега остановилась. С нее слез старец – это был схимонах Феодор – и, повернувшись к Дамиану, низко поклонился.

Старец Феодор снова забрался на телегу, и процессия двинулась дальше, мимо застывшего в изумлении, сконфуженного Дамиана.

Прошло несколько мгновений, прежде чем опомнился он. Припадая на больную ногу, сделал несколько шагов следом за процессией.

– Откуда вы, святые отцы?!

– С Валаама… – обернувшись, ответил самый молодой инок Иоанникий.

Светлой и чудесной была улыбка инока – человека, сподобившегося узреть чудо…

Жарко светило летнее солнце. Гудели пчелы в траве у обочины. Легкий ветерок с Ладоги покачивал ветки берез.

Машинально Дамиан прошел с версту, а потом повернулся и зашагал назад. Он должен был посетить Валаамский монастырь.

Любопытно, что сохранилось письмо преподобного Льва Оптинского, датированное 15 мая 1817 года, за месяц до встречи белобережских старцев с хромым путником.

В этом письме преподобный Лев пишет:

«Что я вам напоминал насчет игуменства, в том прощения прошу, – я вас обеспокоил своим безумием. Ей, матушка, истинно вам признаюсь, и не ласкаем, и отнюдь не желаем, ниже мыслим, чтобы вы игумению были, или бы заметили в вас склонность к любоначалию; но сердечно утешаемся вашему о сем благоприятному и решительному ответу; но надмение и тщеславное мнение внутрь вопиет, что едва ли гонзнет (избежит? – Н.К.) мать… игум. Но однако, прости Бога ради, и благодушествуй, и мирствуй, потому что от безумия сия пишу. Я вам, матушка, истинно объясню, что у меня самого отнюдь не было чувства и воображения быть начальником; но Премилосердый Господь попустил искуситися, да милостию Своею и освободил…»

Нет нужды разбирать взаимоотношения преподобного Льва с «Пречестнейшей и Препочтеннейшей в монахинях» матушкой N, адресатом письма. Для нас важно, что в мае-июне 1817 года мысли о взаимоотношениях настоятеля монастыря и старцев, обитающих в нем, занимали преподобного, да и не могли не занимать, поскольку этот вопрос становился слишком важным для иноческой судьбы и самого Леонида, и всего православного русского монашества.

Достоверно засвидетельствовано и о даре прозорливости, которым обладал преподобный Лев…

Поэтому, не опасаясь ошибиться, можно предположить, что, занятый раздумьями о устроении монастырской жизни, преподобный Лев прозрел в хромом одиноком паломнике не просто будущего валаамского игумена, а игумена, который необходим монастырю, которого монастырь ждет. И этому долгожданному игумену и поклонился со своими спутниками.

Разумеется, все эти предположения не имели бы никакого значения, если бы не могли мы заглянуть внутрь будущей судьбы Дамиана-Дамаскина.

Незримые, но удивительно прочные нити влияния преподобного Льва вплетены в нее.

Мы знаем, что духовником послушника Дамиана в Валаамском монастыре будет старец Евфимий, тот самый келлиарх Евдоким, что послужил причиной ссоры игумена Иннокентия и белобережских старцев. Через этого старца Евфимия, превращенного им из «внешнего монаха» во «внутреннего делателя», преподобному Льву предстояло воспитать и будущего игумена Валаамского монастыря Дамаскина.

Если же мы вспомним, что десять лет спустя, в 1827 году, в послушание к старцу Льву поступит в Александро-Свирском монастыре Дмитрий Брянчанинов, которому, в бытность его благочинным монастырей Санкт-Петербургской епархии, предстоит найти в 1837 году валаамского инока, способного стать игуменом монастыря, и он изберет именно Дамаскина, то остается только подивиться, как чудно устрояет Всемогущий Господь судьбы Своих избранников…

Сам Дамиан, изумленный знаками почтения, оказанными валаамскими старцами, не знал и не мог знать еще ни о старце Евфимии, ни о святителе Игнатии (Брянчанинове), которому в том году, когда состоялась знаменательная встреча, исполнилось всего только десять лет…

И тем не менее встреча произвела переворот в его душе. Не колеблясь, он повернул назад, чтобы увидеть Валаамский монастырь.

Чтобы понять, какого труда стоило ему это, достаточно вспомнить, что за спиной инвалида Дамиана оставалось нелегкое паломничество на Соловки, что никаких средств на плату за проезд и пропитание не было у него. Но Дамиан не задумывался над этим, он всецело уповал на милость Божию…

Будучи уже игуменом, приводя в порядок прежние и отстраивая новые скиты, Дамаскин, должно быть, снова и снова вспоминал о своем давнем паломничестве, снова и снова дивился свету, воссиявшему ему на его Пути на Валаам.

Такой лазурною бывает Ладога только в тихие летние дни… Подгоняемая легким ветерком, бежала по этой лазури сойма вдаль, туда, где смыкались воды Ладоги с таким же лазурным небом, туда, где скрыт Валаам…

Еще более усилилось сходство воды и неба, когда приблизились к Валаамским островам. Здесь, в озерной лазури, отражались белые стены вознесенного на плечах гранитных кряжей монастыря, и отражения эти были похожи на проплывающие по небу белые облака…

«Как легкое бремя на плечах гиганта» возносился к небу Спасо-Преображенский Валаамский монастырь. От него разбегались дорожки и тропинки к монастырским скитам и пустынькам… Самый большой скит – Всех Святых…

Будущий валаамский игумен шел по лесной дороге и узнавал всё… И скалистые берега протоки, врезающейся в остров… И сосны, точно на полочках, вставшие на гранитных уступах… И нагретые солнцем, выходящие из-под земли каменные плиты-луды… И даже сумерки под лапами старых елей…

И радовалась, ликовала душа, словно узнавала самое родное.

Долго-долго стоял Дамиан возле сосны, разглядывая ее мощные корни, почти целиком вытолкнутые из скалы, но продолжающие цепко держаться за нее.

– Что, брат, – услышал он за спиною голос. – Не надумал ли остаться в монастыре?

Дамиан обернулся и увидел монаха…

Опираясь на клюку, он стоял на тропинке.

– Желаю, батюшка, остаться… – сказал Дамиан, поклонившись. – Да не знаю, где Бог благоволит.

– А ты, брат, у нас оставайся… – сказал монах. – У нас тут три рода жизни.

– Как это? – удивился Дамиан.

– Три… – подтвердил монах. – Сначала у нас в монастыре трудятся, потом – в скиту, а после – в пустыни. Оставайся, брат… Я тебе свои четки отдам. Десять раз читай «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго», и один раз «Богородице Дево, радуйся…» – до конца.

И он протянул Дамиану четки.

Поклонившись, Дамиан взял их. На Валааме все старцы ходили с такими четками, и теперь и Дамиан оказывался как бы принятым в их число.

– Спасайся, брате! – сказал он, и стало так легко на душе, как никогда еще не бывало.

– Христос посреди нас! – ответил монах, осеняя себя крестным знамением.

– Есть и будет… – сказал Дамиан, и тяжело вздохнул, отстраняясь от чудесного мечтания.

– Отче! – сказал он. – А с кем еще можно посоветоваться на пользу души?

– К отцу Евдокиму сходи, брате… Великий старец – отец Евдоким…

– Да станет ли говорить со мною он? Кто я такой есть – крестьянин неграмотный…

– Не бойся… – сказал монах. – Отец Евдоким сам знает, с кем говорить. Недаром его «духовной удицей» зовут…

Дамиан не мог знать, что старец Евдоким, в недавнем прошлом «внешний монах», обучался внутреннему деланию у белобережских старцев, встреченных им на пути из Соловков. И Евдоким ничего не знал о пришедшем к нему посетителе, но, подобно старцам на дороге, земным поклоном приветствовал Дамиана.

«От его смирения я так растерялся… – рассказывал годы спустя игумен Дамаскин. – Только и мог сказать: желаю спастись, научите!»

– Научим, брат, научим… – ответствовал Евдоким, и слезы «сердечного умиления» оросили его лицо.

Поговорив «на пользу», уже прощаясь, он благословил Дамиана идти к игумену Иннокентию и проситься в монастырь.

Игумен Иннокентий принял Дамиана…

До Рождества Христова Дамиан тачал в монастыре сапоги, а под Новый год отправился домой. Для пострижения в монахи требовалось увольнение от – так называли тогда крестьянскую общину – мира.

Но Дамиан давно уже ушел из крестьянского мира, совершая паломничества по монастырям, и мир легко смирился с потерей калеки.

Как только вскрылись реки, на барках с хлебом, Дамиан отправился в Петербург. Отец благословил его на прощание иконою, а потом версты три шел по берегу, кланялся и кричал:

– Прощай, Дамианушка! Прощай!

Вот еще раз поклонился и скрылся за пригорком…

В записях рассказов игумена Дамаскина, напротив эпизода прощания с отцом, сделана приписка: «Всегда, как о. Дамаскин вспомнит про это, и заплачет».

Вот так и совершилось расставание с миром.… Грустно и слезно. Зато Валаам встретил будущего игумена звоном колоколов.

Получилось это так…

В Петербурге Дамиан ожидал на подворье оказии, чтобы добраться до монастыря. А тут приехал монастырский казначей Арсений за ризами, пожалованными монастырю императором Александром I.

Отец Арсений и захватил с собою Дамиана.

Царский дар, как и положено, встретили в монастыре благовестом. Под этот радостный перезвон колоколов и вошел в монастырь новый послушник.

Долги зимы на Валааме.

Уже апрель наступает, а все еще, скованное льдом, стоит озеро. Снег лежит и на скалах. Все бело. Из белизны – темная паутина кустов, темные вертикали гранитных плоскостей да еще лишь припушенные снегом ели и сосны. Без леса совсем тоскливо было бы на Валааме.

Но трудно, трудно растут тут деревья на каменистом грунте, в северных холодах. Сто лет надобно сосне, чтобы достичь нормальной высоты, и почти всегда, как утверждает «Валаамское слово», «преодолев в своей молодости тягости северной жизни, заболевает дерево сердцем, и в старости, а не редко и в зрелом возрасте, сокрушает его сильная ладожская буря».

И не только деревья.

Иные «внешние монахи» тоже не выдерживали душевных, насылаемых врагом рода человеческого бурь… И падали они, подобно заболевшим сердцами деревьям, и великая печаль наступала в монастыре.

«Был пустынник Порфирий, – пишет в своем отчете о Валаамском монастыре святитель Игнатий (Брянчанинов), – живший, как и прочие Валаамские пустынники, самочинно, занимался умною молитвою и пришел в высокое о себе мнение, якобы он свят. Однажды осенью, посетив скитских старцев, хотел возвратиться в свою пустыню и сказал старцам: пойду через озеро. Они не советовали ему пускаться по озеру, которое только лишь встало, но он ответил: “А как же древние святые отцы ходили по водам, ведь и я уже легок стал”. Сколько ни уговаривали его старцы, он не хотел послушаться; спустился на озеро, сделал несколько шагов, лед под ним подломился, и он потонул, прежде нежели могли подать ему руку помощи. Другой старец, Серафим, хотел устроить себе келию непременно в скале, в таком месте, где озеро имеет до двадцати сажень глубины, упал в пропасть, и тело его едва могли отыскать для погребения».

Самочиние, указывает Игнатий (Брянчанинов), губительно для монаха. Берясь по своему произволу за высокое делание, легко впасть в прелесть, или пьянство, или прочие слабости.

«Относительно прелести, были на Валааме разительные случаи: при игумене Иннокентии, некоторый самочинный подвижник, многими почитаемый за великого святого, видел различные явления якобы Ангелов и угодников Божиих. Однажды, после такого явления взошел он на колокольню, и егда братия выходила из трапезы, вдруг подвижник бросился с колокольни и, ударившись о помост, разбивается до смерти».

Не таков был Дамиан.

Путь внешнего, для чужих глаз делания, был не для него.

«Поселившись окончательно в обители, по увольнительному свидетельству, Дамиан с этого 1820 года положил твердое основание своей подвижнической жизни, – сказано в его составленной на Валааме биографии. – Быстро, внимательно и разумно проходя все возлагаемые на него послушания, восходил новоначальный брат от силы в силу».

Согласно «смиренной науке отцов», нельзя достичь подлинного смирения и повеселеть евангельской детской радостью без обретения совершенной невменяемости. Невменяемость, по учению преподобного Варсонофия Великого, значила «считать себя за ничто, считать себя землею и пеплом, ни с кем не сравнивать себя, и не говорить о своем добром деле: и я это сделал».

Как вспоминал потом сам Дамаскин, имена отца Феодора и отца Леонида постоянно были на устах его духовного наставника, и на основании этого можно предположить, что «смиренную науку отцов» старец преподал и новоначальному брату, чтобы он «восходил от силы к силе».

Столь же уверенно можно предположить, что Дамиан был предрасположен к усвоению «смиренной науки» и своим характером, и своим воспитанием…

И все же, даже учитывая это, смирение молодого послушника, «совершенная невменяемость», достигнутая уже в самые первые годы монастырской жизни, поразительна…

К великому сожалению для нас, восхождение новоначального брата от силы в силу совершалось прикровенно, и мы не можем найти никаких подробностей этого. Впрочем, понятно, что если бы все детали были зарегистрированы, вероятно, это уже и не было бы духовным восхождением.

В.И. Немирович-Данченко в книге «Мужицкая обитель» приводит любопытное свидетельство монастырского старожила: дескать, из-за кособрюхости, Дамиану поручали из черных работ самые грязные.

В достоверности этого свидетельства сомневаться не приходится, но, перечитывая воспоминания самого Дамаскина, невозможно обнаружить ни единого намека на какое-либо притеснение или обиду…

Также безропотно, как нес послушания на хлебне и в конюшне, принял Дамиан послушание рабочего нарядчика.

Можно было считать новое послушание «повышением», «признанием». Но для Дамиана оно оказалось труднее прежних. Одно дело, молча, «считать себя за ничто», и совсем другое – командовать другими послушниками… Ведь искусство и сладость монашеской жизни как раз и заключаются в полном отвержении собственной воли.

Тем не менее Дамаскин справился и с этим очень нелегким послушанием и получил следующее – еще более трудное. Игумен Иннокентий поручил ему охрану монастырского острова. Охранять остров требовалось от браконьеров и контрабандистов, везших на Валаам запрещенные здесь табак и вино…

Тут надо сказать, что Валаам в то время служил еще и местом ссылки священников и монахов, совершивших достаточно серьезные прегрешения…

Называли их «подначальными».

Как писал святитель Игнатий (Брянчанинов), подначальные, «живя противу воли на Валааме, не перестают скучать, негодовать на продолжительность службы, на строгость устава, суровость места, износить языком разврат и кощуны, живущие в его сердце, уныние свое и расстройство переливать в душу ближнего. Ужасно и достойно сожаления образцом отчаяния служат два подначальных иеродиакона Иосиф и Матвей: никогда они не исповедаются и не причащаются Святых Тайн, никогда, ниже в светлый праздник Пасхи, нельзя их принудить придти в церковь: живут как чуждые Бога и веры, предаваясь гнуснейшим порокам. Лица их – подобные случалось мне видеть между каторжными в Динабургской крепости».

В монастырском жизнеописании игумена Дамаскина сказано, что «в этом новом послушании ревностный Дамиан много раз подвергался опасностям от чухон, приезжавших тайно стрелять дичь или рубить лес на Валааме, которые нередко в него стреляли, но Господь хранил раба Своего и Дамиан оставался невредим».

О браконьерах-чухонцах сам Дамаскин не вспоминал, зато любил рассказывать, что настоятель, игумен Иннокентий, вполне на него полагался. Для объезда островов в распоряжении Дамиана находилась лодка, верховая лошадь и работник, которого звали «француз».

Не однажды доводилось Дамиану пресекать ввоз на острова табака и вина, и поэтому его очень не любили «самочинники, в особенности иеромонах Иларий и подобныя ему…»

Надобно напомнить тут, что Валаамские острова, расположенные в северной части Ладожского озера, в самом прямом значении этого слова, удалены от мира. Ближайшие населенные мирянами берега отстоят от монастыря на 25 верст. До ближайшего крупного поселения – 40 верст.

Ни солдат, ни полиции на острове не было. И солдат, и полицию заменял на Валааме Дамиан. Оружия у него не водилось. Впрочем, оружие и не требовалось. Доставало молитвы да крепких рук.

Хотя, конечно, «подначальные» и «самочинники» доставляли охранителю острова немало хлопот. Вспоминая все того же иеромонаха Илария, Дамаскин скажет:

«Замечательно, что этот иеромонах никогда не читал по покойникам. И что же? По нем не читали и не поминали до шести недель, ибо не знали, как его поминать – он утонул в монастырских заливах и не могли его отыскать. Уже спустя шесть недель, как всплыл, его не вносили в монастырь, а отпевали у часовни Благовещения, так он был разложен. Верно слово Божие, внюже меру мерите, возмерится и вам».

Трудно удержаться тут от замечания, так сказать, филологического порядка. Совершенно очевидна перекличка текста, принадлежащего святителю Игнатию (Брянчанинову), и текста игумена Дамаскина.

Секрет в том, что и святитель Игнатий, и игумен Дамаскин говорят о реальных проблемах духовного созидания, где горние вершины близко и опасно соседствуют с бездонными пропастями; где путь духовного восхождения, хотя и чрезвычайно труден, а порою и опасен, но реален для каждого, кто не пожалеет во славу Божию сил и терпения…

Зато авторы текста монастырского, изданного в типографии, жизнеописания чаще озабочены наведением православной приятственности, нежели правдивым рассказом о трудах и подвигах Дамаскина. Мысль, что, наводя благообразие, они обкрадывают великого подвижника, видимо, не приходила в голову.

И, конечно же, это вопрос не филологии, а самой Веры в Бога.

Если Господь попускает нестроения, то, очевидно, есть в этом смысл и поучительное значение. И стыдливо не замечать нестроений, не задумываться над тем, как были устранены они – это уже неверие в Премудрость Божию.

Между тем поучительность пути послушника Дамиана в том и заключалась, что он все время – ступенька за ступенькой – поднимался вверх по лестнице духовного восхождения.

«По ночам в двенадцать часов приходил старец о. Евфимий под окошко (келья Дамиана находилась на втором этаже. – Н.К.) и стучал выдвижною палкою, которую для сего носил с собою, и до тех пор не отходил от окна, пока не дашь ему ответ стуком в раму. Каждую ночь до будильщика, всегда правили правило, не зажигая огня».

Ну а с первым ударом колокола спешили в церковь к ранней утрене или полунощнице… Труд и молитва, за исключением нескольких часов сна, составляли теперь всю жизнь Дамиана…

Жили послушники чрезвычайно строго.

В кельях у них ничего не было… Только: образ, книга, стол, скамейки, которые они сами сделали, и доски, которые днем стояли в углу, а на ночь укладывались на скамейки, составляя монашескую кровать, которую дополняла мочальная подушка и войлок… Ходили и зимою в кафтанах, шуб в это время не было ни у кого, только Дамаскин, когда поступил в нарядчики, получил старую коротенькую шубу для объезда островов, и то в виде исключения.

Был у него чулан, в котором мазали сбрую, там он «исправлял Правило, клал поклоны и читал Акафист Божией Матери, и была у него Смоленская икона Божией Матери, от которой ему было чудесное явление».

Четверть века спустя, в 1857 году, будучи настоятелем, Дамаскин построит в честь этого Чудесного Явления часовню Смоленской иконы Божией Матери на острове Бобыльке…

Неспешно текла монастырская жизнь…

«Чаю в то время на Валааме не пили, а в большие праздники после обеда в три часа варили в котле шалфей с красным медом, и этот сбитень все пили в трапезу из деревянных чашек. Каждому брату давали две таких чашки, одна заменяла стакан, а другая – блюдце. А чай начали пить уже в конце жизни о. игумена Иннокентия…»

1823 год – памятный в истории Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. В этот год соорудили серебряную раку для преподобных Сергия и Германа.

Еще этот год памятен тем, что завершилось 22-летнее настоятельское служение игумена Иннокентия.

85 лет исполнилось ему.

Почти шестьдесят из них проведены в Валаамском монастыре…

Пострижения Дамиана в рясу и камилавку – одно из последних деяний престарелого игумена. Обручение Дамиана ангельскому образу совершилось на Рождество Христово.

В «Мужицкой обители» В.И. Немировича-Данченко приводится такой диалог:

«– У нас трудно, очень трудно иноческого сана добиться.

– Пока еще тебя послушником примут, повозишься, да в послушниках шесть лет, а если молод, то и больше. Моложе тридцати лет рясофором не сделают. Да и в рясофоре, если ты во всем взял и обители угодил, посидишь только шесть лет. Лет пятнадцать до мантии-то промаешься».

Разговор этот – внешних людей.

Все правильно, но правильность – тоже внешняя, не наполненная внутренним деланием, которое одно только и превращает послушника из человека внешнего в настоящего инока.

Сразу после пострижения в рясофор Дамиан положил посещать каждый день старца для откровения всех помыслов. Это, заведенное в монастыре еще при игумене Назарии, обыкновение называлось «ежедневным очищением совести».

«После вечерней трапезы, – было написано в Наставлении, составленном Назарием, – ты должен пойти к духовному твоему отцу. Поклонись ему, как самому Христу, пади на колени, открой ему состояние души твоей в продолжение минувшего дня, испытывая себя во всем, что сотворил на деле. Или худо помышлял, или говорил, или дозволил себе противное совести своей, или в чем тщеславился, или чем гордился, или кого оскорбил, или сам оскорбился на ближнего, или пороптал, или осудил близкого…»

Согласно Наставлению, получив после такой тонкой, истинной исповеди разрешение и прощение, «приняв, как от самого Бога», следовало поцеловать образ и крест и, поклонившись до земли духовному отцу, молча идти в свою келью.

– Не помню, свидетель Бог, чтобы я, находясь на послушании в хлебной, – рассказывал своим ученикам игумен Дамаскин, – без благословения старшего съел хотя бы корочку, несмотря на то, что бывало очень хотелось съесть горячую горбушку только что вынутого из печи хлеба. Старец мне говорил: «Если нужно поесть, то благословись, положи три поклона, сядь и поешь, но отнюдь не тайно, ибо тайноядение бесам вход».

– Или когда бывало отпустит нас за ягодами, то не позволял съесть любую ягодку, а насбиравши, помолясь Богу, сесть и поесть… Квасу мы никогда в келью не брали, а о хлебе не смели и помянуть старцу, чтобы взять в келью. Всегда, бывало, говорил нам старец: ломай себя пока молод, чтобы враг не сломал тебя в старости…

Однажды, испытывая ученика, насколько он преуспел в нестяжании и бесстрастии к вещам, старец Евдоким обратил внимание на икону, которою благословили Дамиана родители, когда он уходил в монастырь.

– Кажется, эта икона у тебя лишняя, – сказал он. – Отдай ее в церковь.

Дамиан не стал объяснять, что икона – родительское благословение. Беспрекословно исполнил приказ.

Суровой и трудной была дорога, по которой вел Евдоким Дамиана, но радостной и светлой была эта дорога для самого «обручника ангельскому образу».

«Пребывая таким образом в совершенном нестяжании и отсечении своей воли, кроме самонужнейшего, в кельи своей ничего не имел, – свидетельствует монастырский биограф Дамаскина. – Вообще, проводя суровую жизнь, редко умывался, лицо же с мылом никогда не умывал, о бане стыдился и говорить, хотя под старость, будучи уже настоятелем – ради немощей телесных – и ходил сам в баню, но никогда не одобрял того, говоря многочисленным ученикам своим, что баня устроена для немощных и престарелых, а никак не для имущих здоровое телосложение и молодых. Этим не советовал он ходить в баню – ради сохранения внутренней чистоты».

Речь идет о книге, которая включена в настоящее издание. – Ред.

Монастырская рукопись «Жизнеописание Отца Игумена Дамаскина», а следом и изданная монастырем книга «Замечательная жизнь и деятельность настоятеля Валаамского монастыря игумена Дамаскина и поучительные его слова», считают, что встреча будущего игумена с белобережскими старцами произошла, когда Дамиан уже посетил Ондрусовскую пустынь и «возгорел желанием побывать во святой обители Валаамской, видеть ее святыни и поклониться…»

На наш взгляд, утверждение это ошибочно. Ондрусовский монастырь расположен на берегу Ладоги, и здесь просто нет дороги, на которой могла произойти встреча. Кроме того, как вспоминал сам Дамаскин, он прожил в Ондрусовской пустыни четыре дня, дождался богомольцев из Ладоги и Сяйских рядков и уже с ними переправился на Валаам…

Источник:

modernlib.ru

Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного До Наших Дней в городе Оренбург

В нашем каталоге вы можете найти Николай Коняев Свет Валаама. От Андрея Первозванного До Наших Дней по разумной стоимости, сравнить цены, а также изучить иные книги в группе товаров Эзотерика. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Транспортировка выполняется в любой населённый пункт РФ, например: Оренбург, Новокузнецк, Рязань.