Книжный каталог

Евгений Лукин Чёртова Сова

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Евгений Лукин Чёртова сова Евгений Лукин Чёртова сова 9.99 р. litres.ru В магазин >>
Лукин, Евгений Юрьевич Тело, которому ты служишь Лукин, Евгений Юрьевич Тело, которому ты служишь 213 р. bookvoed.ru В магазин >>
Евгений Лукин Тело, которому ты служишь Евгений Лукин Тело, которому ты служишь 49 р. ozon.ru В магазин >>
Лукин Е.Ю. Тело, которому ты служишь Лукин Е.Ю. Тело, которому ты служишь 49 р. book24.ru В магазин >>
Евгений Лукин Память огненных лет Евгений Лукин Память огненных лет 5.99 р. litres.ru В магазин >>
Евгений Лукин Амёба Евгений Лукин Амёба 14.99 р. litres.ru В магазин >>
Евгений Лукин Элементарный курс военных знаний. Евгений Лукин Элементарный курс военных знаний. 0 р. litres.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Лукин Евгений Юрьевич

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА ModernLib.Ru Лукин Евгений Юрьевич - (Стихи). Чёртова сова Популярные авторы Популярные книги Стихи - Чёртова сова Стихи разных миллениумов

Ты перед тем, как вешаться, сперва

поговори (живём-то однова!) —

и выйдет, что ни в чём ты, если честно,

не виноват – планида такова…

За то, что жив, спасибо вам, слова,

слова, слова, а совесть бессловесна —

молчит и смотрит, чёртова сова!

СКАЖИ, ЧТО ТЫ ЖИВА…

Прав Ты, о Господи, трижды прав

в этом обвале бед,

но разреши обратиться в прах —

сил моих больше нет.

Прав Ты, и кара Твоя проста:

в белый смертельный сплав

слиты время лёгких растрат

и время тяжких расплат.

Трижды прав Ты, но в муке дня,

который там, впереди,

Господи, убивая меня,

Hе от Творца, не от скупщика душ —

стыдно сказать, от плотины зависим.

Вот и стоит рукотворная сушь

над белизною песчаных залысин.

Волга слепит равнодушней слюды.

Hи рыболова на отмелях этих.

Только цепочкою птичьи следы,

словно гулял одинокий скелетик.

В глубоком чёрном льду

А было – шли вдвоём,

и завитком сугроба

скажи, что ты жива.

Такой подробный бред —

до складочки по шву.

И пачка сигарет

лежит – как наяву.

Вот и осень с позолотцей.

Всюду тонкий запах тленья.

Крашу крестик, правлю тризну,

разговариваю с твердью.

Самому ещё придётся

отвечать за преступленье,

и караемое смертью.

Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!

В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги,

вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть,

и убийца по имени совесть уходит с дороги.

Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле

и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца,

ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле,

раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах.

Над рекой, над кручей яра,

шла гроза – как Божья кара

или Божья благодать.

шла по сутолоке вод —

и уже не важно было:

воскресит или убьёт.

Вот и кончен поединок. Навсегда.

Впереди еще какие-то года,

слёзы пьяные да карканье ворон.

На зубах скрипит песчинка с похорон.

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕДОЛГО…

Будут ли тому причиной войны

или наступленье тяжких льдов —

мы уйдём. Земля вздохнет спокойно,

распрямляя шрамы городов.

Разве это не издёвка злая:

пробуя на ноготь остриё,

взрывами и плугами терзая,

люди звали матушкой её!

Из окна – запруженная Волга.

Берега в строительной пыли.

Ждёт Земля. Теперь уже недолго.

Мы уходим. Мы почти ушли.

Мне снятся сны, где всё – как наяву:

иду проспектом, что-то покупаю.

Hа кой я чёрт, скажите, засыпаю —

и снова, получается, живу?

Я эту явь когда-нибудь взорву,

но не за то, что тесно в ней и тошно,

и даже не за подлость, а за то, что

мне снятся сны, где всё – как наяву!

Когда ты предаёшься хлопотам

в толпе таких же человечин,

внутри нашёптывает кто-то там:

«Ты, парень, случаем, не вечен?

Со страхом или с умилением,

но пережил ты, спора нету,

столетье, Родину, миллениум…

Осталось пережить планету».

Забавно сознавать, но Робинзон-то —

в тебе. Не на рисунке. Не в строке.

Куда ни глянь, враньё до горизонта,

и ты один на малом островке.

Что остаётся? Верить в милость Божью,

когда волна пугающе близка,

да подбирать обкатанные ложью

обломки истин с белого песка.

Ничего мы не обрящем —

только темечко расплющим,

пребывая в настоящем

и мечтая о грядущем.

Не дури, едрёна вошь!

Рок тебя не проворонит.

Здесь ты все-таки живёшь,

а в грядущем – похоронят.

Когда возвратишься в пустую

бетонную гулкую клеть,

где лампа горит вхолостую

и где предстоит околеть,

ты лепет воды в туалете

прими за журчанье ручья —

и нет уже каменной клети,

и вновь боевая ничья!

БЕЛАЯ УСАДЬБА

Hеба серое болотце.

У балкона чайка бьётся,

Это утро. Это Рига.

БЕЛАЯ УСАДЬБА

Ох, упрям! Сижу в кабаке.

Сыт и пьян, и нос в табаке.

То ли песня вдалеке,

то ли где-то свадьба.

Штоф вина на столе пустом

у окна, а в окошке том —

над господским над прудом

Сыр да бор да негромкий сказ,

мол, недобр у барыни глаз —

хуже не сказать бы.

Черти пьяные, вы о ком?

Я-то с барыней не знаком!

Ну а сам взгляну тайком

в сторону усадьбы.

Что ж, колдунья, твоя взяла!

Грош кладу я на край стола.

Век тебя не знать бы!

Волшебством ты и впрямь сильна:

я в шестом кабаке спьянА,

а в окошке вновь она —

Как ты там, за рубежом,

у стеклянных побережий,

где февральский ветер свежий

так и лезет на рожон?

Та ли прежняя зима

в городках, где даже тюрьмы

до того миниатюрны,

что уж лучше Колыма?

Ты в моем проходишь сне

за новёхонькой границей

в новорожденной стране.

Взять нагрянуть невпопад

в город вычурный и тесный

под готически отвесный

Ты откинешь капюшон,

на меня с улыбкой глядя.

Растолкуй мне, Бога ради:

кто из нас за рубежом?

Так неистова светла

грань весеннего стекла,

что хотел бы жизнь растратить —

да растрачена дотла!

Я к тебе через границу

и ползком не проберусь.

да непрочные снега —

всё как есть перечеркнула

Вот и водка налита,

да какая-то не та:

вроде пробую напиться —

не выходит ни черта.

Колобродит у окна

Впору гибнуть за Отчизну,

хоть и бывшая она.

Счастье, выглянув едва,

обернулось пьяным бредом.

То ли предали слова,

то ли я кого-то предал.

ЦвЕта крови и чернил

грязь и ржавчина в горниле.

То ль кого похоронил,

то ль меня похоронили.

Где же адская бумага,

Год любви любой ценой —

вот и все, о чем просил бы.

Как ты выдуман, Хромой,

беспощадно и красиво!

Точно не твою судьбу, но чью-то

одарил Господь, попутал бес.

Краткое, свершившееся чудо.

Больше не предвидится чудес.

Говори что надо и не надо,

только о случившемся молчи.

В чёрном кофе кубик рафинада —

белый домик раствори в ночи.

снегом, будто нафталином.

Утро зимнее, пошли нам

После вьюжных веретён

пусть мигнёт румяным веком,

по заоблачным сусекам

добрым Боженькой метён.

Идите к чёрту, господа,

прямыми стройными рядами —

и возраст вашими годами

не измеряйте никогда!

Нам, слава богу, не до вас,

когда мы, рук не разнимая,

глазеем на январский вяз,

а он цветёт, как вишня в мае.

Ещё жива отзывчивая плоть.

Ещё чудит, петляет колея.

Поистине всемилостив Господь,

когда щадит такую тварь, как я.

Самовлюблённый жадный упырёк,

что я творил! И что я говорил!

А Он меня не только уберёг —

Он мне с тобою встречу подарил.

ФАРФОРОВАЯ РЕЧЬ

Моя пятидесятая весна

перебирает ивовые плети,

как будто на пятидесятилетье

неладное задумала она:

«Вот эта розга, – пробует, – длинна,

та – коротка, а тоненькие эти

и вовсе не откликнутся в поэте…

Когда бы в молодые времена!»

В юдоли, где мы обитаем,

любое деяние – зло.

А я уродился лентяем —

и, стало быть, мне повезло.

И, стало быть, спрошенный небом,

скажу, незапятнанно бел:

«Не брал. Не участвовал. Не был.

Нескладные песенки пел».

Не давать им пряников!

Из-за этих праведников

я считаюсь грешником!

в лоб зелейной скляницей!

Из-за этих трезвенников

я считаюсь пьяницей!

Стих утоплен в вермутах.

Строки – нищета и сушь.

Из-за этих лермонтовых

я и не считаюсь уж!

Звуки пошли не те —

глухи, невнятны, тупы.

Яблоки в темноте

падают – словно трупы.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

Источник:

modernlib.ru

Евгений Лукин Чёртова сова, Читать онлайн, без регистрации

Евгений Лукин Чёртова сова

Евгений Лукин Чёртова сова

Стихи разных миллениумов

Ты перед тем, как вешаться, сперва

поговори (живём-то однова!) —

и выйдет, что ни в чём ты, если честно,

не виноват – планида такова…

За то, что жив, спасибо вам, слова,

слова, слова, а совесть бессловесна —

молчит и смотрит, чёртова сова!

СКАЖИ, ЧТО ТЫ ЖИВА…

Прав Ты, о Господи, трижды прав

в этом обвале бед,

но разреши обратиться в прах —

сил моих больше нет.

Прав Ты, и кара Твоя проста:

в белый смертельный сплав

слиты время лёгких растрат

и время тяжких расплат.

Трижды прав Ты, но в муке дня,

который там, впереди,

Господи, убивая меня,

Hе от Творца, не от скупщика душ —

стыдно сказать, от плотины зависим.

Вот и стоит рукотворная сушь

над белизною песчаных залысин.

Волга слепит равнодушней слюды.

Hи рыболова на отмелях этих.

Только цепочкою птичьи следы,

словно гулял одинокий скелетик.

В глубоком чёрном льду

А было – шли вдвоём,

и завитком сугроба

скажи, что ты жива.

Такой подробный бред —

до складочки по шву.

И пачка сигарет

лежит – как наяву.

Вот и осень с позолотцей.

Всюду тонкий запах тленья.

Крашу крестик, правлю тризну,

разговариваю с твердью.

Самому ещё придётся

отвечать за преступленье,

и караемое смертью.

Ах, какого защитника дал тебе добрый Господь!

В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги,

вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть,

и убийца по имени совесть уходит с дороги.

Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле

и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца,

ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле,

раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах.

Над рекой, над кручей яра,

шла гроза – как Божья кара

или Божья благодать.

шла по сутолоке вод —

и уже не важно было:

воскресит или убьёт.

Вот и кончен поединок. Навсегда.

Впереди еще какие-то года,

слёзы пьяные да карканье ворон.

На зубах скрипит песчинка с похорон.

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕДОЛГО…

Будут ли тому причиной войны

или наступленье тяжких льдов —

мы уйдём. Земля вздохнет спокойно,

распрямляя шрамы городов.

Разве это не издёвка злая:

пробуя на ноготь остриё,

взрывами и плугами терзая,

люди звали матушкой её!

Из окна – запруженная Волга.

Берега в строительной пыли.

Ждёт Земля. Теперь уже недолго.

Мы уходим. Мы почти ушли.

Мне снятся сны, где всё – как наяву:

иду проспектом, что-то покупаю.

Hа кой я чёрт, скажите, засыпаю —

и снова, получается, живу?

Я эту явь когда-нибудь взорву,

но не за то, что тесно в ней и тошно,

и даже не за подлость, а за то, что

мне снятся сны, где всё – как наяву!

Когда ты предаёшься хлопотам

в толпе таких же человечин,

внутри нашёптывает кто-то там:

«Ты, парень, случаем, не вечен?

Со страхом или с умилением,

но пережил ты, спора нету,

столетье, Родину, миллениум…

Осталось пережить планету».

Забавно сознавать, но Робинзон-то —

в тебе. Не на рисунке. Не в строке.

Куда ни глянь, враньё до горизонта,

и ты один на малом островке.

Что остаётся? Верить в милость Божью,

когда волна пугающе близка,

да подбирать обкатанные ложью

обломки истин с белого песка.

Ничего мы не обрящем —

только темечко расплющим,

пребывая в настоящем

и мечтая о грядущем.

Не дури, едрёна вошь!

Рок тебя не проворонит.

Здесь ты все-таки живёшь,

а в грядущем – похоронят.

Когда возвратишься в пустую

бетонную гулкую клеть,

где лампа горит вхолостую

и где предстоит околеть,

ты лепет воды в туалете

прими за журчанье ручья —

и нет уже каменной клети,

и вновь боевая ничья!

Hеба серое болотце.

У балкона чайка бьётся,

Это утро. Это Рига.

Ох, упрям! Сижу в кабаке.

Сыт и пьян, и нос в табаке.

То ли песня вдалеке,

то ли где-то свадьба…

Штоф вина на столе пустом

у окна, а в окошке том —

над господским над прудом

Сыр да бор да негромкий сказ,

мол, недобр у барыни глаз —

хуже не сказать бы…

Черти пьяные, вы о ком?

Я-то с барыней не знаком!

Ну а сам взгляну тайком

в сторону усадьбы.

Что ж, колдунья, твоя взяла!

Грош кладу я на край стола.

Век тебя не знать бы!

Волшебством ты и впрямь сильна:

я в шестом кабаке спьянА,

а в окошке вновь она —

Как ты там, за рубежом,

у стеклянных побережий,

где февральский ветер свежий

так и лезет на рожон?

Та ли прежняя зима

в городках, где даже тюрьмы

до того миниатюрны,

что уж лучше Колыма?

Ты в моем проходишь сне

за новёхонькой границей

в новорожденной стране.

Взять нагрянуть невпопад

в город вычурный и тесный

под готически отвесный

Ты откинешь капюшон,

на меня с улыбкой глядя.

Растолкуй мне, Бога ради:

кто из нас за рубежом?

Так неистова светла

грань весеннего стекла,

что хотел бы жизнь растратить —

да растрачена дотла!

Я к тебе через границу

и ползком не проберусь.

да непрочные снега —

всё как есть перечеркнула

Вот и водка налита,

да какая-то не та:

вроде пробую напиться —

не выходит ни черта.

Колобродит у окна

Впору гибнуть за Отчизну,

хоть и бывшая она…

Счастье, выглянув едва,

обернулось пьяным бредом.

То ли предали слова,

то ли я кого-то предал.

ЦвЕта крови и чернил

грязь и ржавчина в горниле.

То ль кого похоронил,

то ль меня похоронили.

Где же адская бумага,

Год любви любой ценой —

вот и все, о чем просил бы.

Как ты выдуман, Хромой,

беспощадно и красиво!

Точно не твою судьбу, но чью-то

одарил Господь, попутал бес.

Краткое, свершившееся чудо.

Больше не предвидится чудес.

Говори что надо и не надо,

только о случившемся молчи.

В чёрном кофе кубик рафинада —

белый домик раствори в ночи.

снегом, будто нафталином.

Утро зимнее, пошли нам

После вьюжных веретён

пусть мигнёт румяным веком,

по заоблачным сусекам

добрым Боженькой метён.

Идите к чёрту, господа,

прямыми стройными рядами —

и возраст вашими годами

не измеряйте никогда!

Нам, слава богу, не до вас,

когда мы, рук не разнимая,

глазеем на январский вяз,

а он цветёт, как вишня в мае.

Ещё жива отзывчивая плоть.

Ещё чудит, петляет колея.

Поистине всемилостив Господь,

когда щадит такую тварь, как я.

Самовлюблённый жадный упырёк,

что я творил! И что я говорил!

А Он меня не только уберёг —

Он мне с тобою встречу подарил.

Моя пятидесятая весна

перебирает ивовые плети,

как будто на пятидесятилетье

неладное задумала она:

«Вот эта розга, – пробует, – длинна,

та – коротка, а тоненькие эти

и вовсе не откликнутся в поэте…

Когда бы в молодые времена!»

В юдоли, где мы обитаем,

любое деяние – зло.

А я уродился лентяем —

и, стало быть, мне повезло.

И, стало быть, спрошенный небом,

скажу, незапятнанно бел:

«Не брал. Не участвовал. Не был.

Нескладные песенки пел».

Не давать им пряников!

Из-за этих праведников

я считаюсь грешником!

в лоб зелейной скляницей!

Из-за этих трезвенников

я считаюсь пьяницей!

Стих утоплен в вермутах.

Строки – нищета и сушь.

Из-за этих лермонтовых

я и не считаюсь уж!

Звуки пошли не те —

глухи, невнятны, тупы.

Яблоки в темноте

падают – словно трупы.

Вот и сижу в саду,

внемля недобрым звукам.

Скоро ведь упаду

с тем же коротким стуком.

Достаётся нынче правдам —

травят как хотят!

Я сижу любуюсь прайдом

Что мне правды! Что мне травли!

как мелькающие в травке

Хуже злого костоеда зарубежный Кастанеда,

и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке,

и черновики нетленки между томом Короленки

и записочкой от Ленки затаились в аккурате

в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати,

угрожая покарати мощным оползнем культуры —

житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры»

и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда.

Тает жизнь в осеннем шелесте,

усыхает, как лоза.

У меня вставные челюсти

и безумные глаза.

Скальте, скальте зубы юные!

Нет бы скальда поберечь

за глаза его безумные

и фарфоровую речь!

Заклубились беды вороньём.

Съеду я куда-нибудь в район

Там, в густом тропическом саду,

я, пожалуй, как-нибудь сойду

Была, я знаю, веская причина

сказать: «Не дай мне Бог сойти с ума».

Чудовищна застывшая личина

и неприятны жёлтые дома.

Зато, когда подобие ГУЛАГа

и в доме шмон, – какое это благо

глядеть и ничего не понимать!

Век растрачен. Родина украдена.

В жёлтой прессе – перечень разборок.

Общество – бессмысленная гадина —

давит тех, кто мил тебе и дорог.

Поселить бы их в отдельной рощице

где-нибудь в районе Балашова…

И возникнет маленькое общество —

точное подобие большого.

Проспект – и ни единого мента,

хотя обычно по менту на рыло.

Остолбенел. Накрыла немота.

Потом надежда робкая накрыла.

Неужто впрямь? Неужто белокрыло

взбурлило небо, и легла, крута,

архангела разящая пята?

Слабо лягавым против Гавриила.

Его пята – надгробная плита.

А ты мне что намедни говорила?

Мол, не молись, не выйдет ни черта…

Ты погляди, какая лепота!

И улица лежит, не пронята

ни трелию, ни топотом мента.

Не говори, что счастье мнимо,

сиди и пей себе коньяк

за то, что жизнь проходит мимо,

как невнимательный маньяк.

ЭТО КЕМ ЖЕ МЫ БЫЛИ…

Помню: книжки рубили —

аж плахи трещали.

Это кем же мы были,

если нас запрещали?

Это кем же мы стали,

если нас разрешили?

Ни прозаик, ни поэт.

Ни бунтарь, ни обыватель.

Ни пощечин, ни объятий.

Ни конфузий, ни побед.

И сидишь – незнамо кто,

Вы прочитали ознакомительный фрагмент! Если книга Вас заинтересовала, вы можете купить полную версию книгу и продолжить увлекательное чтение.

Источник:

velib.com

Читать бесплатно книгу Чёртова сова, Евгений Лукин

Чёртова сова

| Евгений Юрьевич Лукин

//-- Стихи разных миллениумов --//

поговори (живём-то однова!) —

и выйдет, что ни в чём ты, если честно,

не виноват – планида такова…

За то, что жив, спасибо вам, слова,

слова, слова, а совесть бессловесна —

молчит и смотрит, чёртова сова!

в этом обвале бед,

но разреши обратиться в прах —

сил моих больше нет.

Прав Ты, и кара Твоя проста:

в белый смертельный сплав

слиты время лёгких растрат

и время тяжких расплат.

Трижды прав Ты, но в муке дня,

который там, впереди,

Господи, убивая меня,

стыдно сказать, от плотины зависим.

Вот и стоит рукотворная сушь

над белизною песчаных залысин.

Волга слепит равнодушней слюды.

Hи рыболова на отмелях этих.

Только цепочкою птичьи следы,

словно гулял одинокий скелетик.

А было – шли вдвоём,

и завитком сугроба

скажи, что ты жива.

Такой подробный бред —

до складочки по шву.

И пачка сигарет

лежит – как наяву.

Всюду тонкий запах тленья.

Крашу крестик, правлю тризну,

разговариваю с твердью.

Самому ещё придётся

отвечать за преступленье,

и караемое смертью.

В беспощадные ночи, когда подбиваешь итоги,

вновь приходит на помощь весёлая сильная плоть,

и убийца по имени совесть уходит с дороги.

Но когда твою плоть на глазах твоих скормят земле

и шагнёт к тебе совесть с застывшей усмешкой безумца,

ты ещё затоскуешь, дружок, о кипящей смоле,

раскалённых щипцах и зазубренных тяжких трезубцах.

шла гроза – как Божья кара

или Божья благодать.

шла по сутолоке вод —

и уже не важно было:

воскресит или убьёт.

Впереди еще какие-то года,

слёзы пьяные да карканье ворон.

На зубах скрипит песчинка с похорон.

или наступленье тяжких льдов —

мы уйдём. Земля вздохнет спокойно,

распрямляя шрамы городов.

Разве это не издёвка злая:

пробуя на ноготь остриё,

взрывами и плугами терзая,

люди звали матушкой её!

Из окна – запруженная Волга.

Берега в строительной пыли.

Ждёт Земля. Теперь уже недолго.

Мы уходим. Мы почти ушли.

иду проспектом, что-то покупаю.

Hа кой я чёрт, скажите, засыпаю —

и снова, получается, живу?

Я эту явь когда-нибудь взорву,

но не за то, что тесно в ней и тошно,

и даже не за подлость, а за то, что

мне снятся сны, где всё – как наяву!

в толпе таких же человечин,

внутри нашёптывает кто-то там:

«Ты, парень, случаем, не вечен?

Со страхом или с умилением,

но пережил ты, спора нету,

столетье, Родину, миллениум…

Осталось пережить планету».

в тебе. Не на рисунке. Не в строке.

Куда ни глянь, враньё до горизонта,

и ты один на малом островке.

Что остаётся? Верить в милость Божью,

когда волна пугающе близка,

да подбирать обкатанные ложью

обломки истин с белого песка.

только темечко расплющим,

пребывая в настоящем

и мечтая о грядущем.

Не дури, едрёна вошь!

Рок тебя не проворонит.

Здесь ты все-таки живёшь,

а в грядущем – похоронят.

бетонную гулкую клеть,

где лампа горит вхолостую

и где предстоит околеть,

ты лепет воды в туалете

прими за журчанье ручья —

и нет уже каменной клети,

и вновь боевая ничья!

У балкона чайка бьётся,

Это утро. Это Рига.

Сыт и пьян, и нос в табаке.

То ли песня вдалеке,

то ли где-то свадьба…

Штоф вина на столе пустом

у окна, а в окошке том —

над господским над прудом

Сыр да бор да негромкий сказ,

мол, недобр у барыни глаз —

хуже не сказать бы…

Черти пьяные, вы о ком?

Я-то с барыней не знаком!

Ну а сам взгляну тайком

в сторону усадьбы.

Что ж, колдунья, твоя взяла!

Грош кладу я на край стола.

Век тебя не знать бы!

Волшебством ты и впрямь сильна:

я в шестом кабаке спьянА,

а в окошке вновь она —

у стеклянных побережий,

где февральский ветер свежий

так и лезет на рожон?

Та ли прежняя зима

в городках, где даже тюрьмы

до того миниатюрны,

что уж лучше Колыма?

Ты в моем проходишь сне

за новёхонькой границей

в новорожденной стране.

Взять нагрянуть невпопад

в город вычурный и тесный

под готически отвесный

Ты откинешь капюшон,

на меня с улыбкой глядя.

Растолкуй мне, Бога ради:

кто из нас за рубежом?

грань весеннего стекла,

что хотел бы жизнь растратить —

да растрачена дотла!

Я к тебе через границу

и ползком не проберусь.

да непрочные снега —

всё как есть перечеркнула

Вот и водка налита,

да какая-то не та:

вроде пробую напиться —

не выходит ни черта.

Колобродит у окна

Впору гибнуть за Отчизну,

хоть и бывшая она…

обернулось пьяным бредом.

То ли предали слова,

то ли я кого-то предал.

ЦвЕта крови и чернил

грязь и ржавчина в горниле.

То ль кого похоронил,

то ль меня похоронили.

Где же адская бумага,

Год любви любой ценой —

вот и все, о чем просил бы.

Как ты выдуман, Хромой,

беспощадно и красиво!

одарил Господь, попутал бес.

Краткое, свершившееся чудо.

Больше не предвидится чудес.

Говори что надо и не надо,

только о случившемся молчи.

В чёрном кофе кубик рафинада —

белый домик раствори в ночи.

снегом, будто нафталином.

Утро зимнее, пошли нам

После вьюжных веретён

пусть мигнёт румяным веком,

по заоблачным сусекам

добрым Боженькой метён.

прямыми стройными рядами —

и возраст вашими годами

не измеряйте никогда!

Нам, слава богу, не до вас,

когда мы, рук не разнимая,

глазеем на январский вяз,

а он цветёт, как вишня в мае.

Ещё чудит, петляет колея.

Поистине всемилостив Господь,

когда щадит такую тварь, как я.

Самовлюблённый жадный упырёк,

что я творил! И что я говорил!

А Он меня не только уберёг —

Он мне с тобою встречу подарил.

перебирает ивовые плети,

как будто на пятидесятилетье

неладное задумала она:

«Вот эта розга, – пробует, – длинна,

та – коротка, а тоненькие эти

и вовсе не откликнутся в поэте…

Когда бы в молодые времена!»

любое деяние – зло.

А я уродился лентяем —

и, стало быть, мне повезло.

И, стало быть, спрошенный небом,

скажу, незапятнанно бел:

«Не брал. Не участвовал. Не был.

Нескладные песенки пел».

Из-за этих праведников

я считаюсь грешником!

в лоб зелейной скляницей!

Из-за этих трезвенников

я считаюсь пьяницей!

Стих утоплен в вермутах.

Строки – нищета и сушь.

Из-за этих лермонтовых

я и не считаюсь уж!

глухи, невнятны, тупы.

Яблоки в темноте

падают – словно трупы.

Вот и сижу в саду,

внемля недобрым звукам.

Скоро ведь упаду

с тем же коротким стуком.

травят как хотят!

Я сижу любуюсь прайдом

Что мне правды! Что мне травли!

как мелькающие в травке

и мосол, как кастаньета, жалко щёлкает в коленке,

и черновики нетленки между томом Короленки

и записочкой от Ленки затаились в аккурате

в том бумажном зиккурате, что воздвигся у кровати,

угрожая покарати мощным оползнем культуры —

житием Бонавентуры, редкой книжицей «Уйгуры»

и запиской этой дуры: дескать, где мой Кастанеда.

усыхает, как лоза.

У меня вставные челюсти

и безумные глаза.

Скальте, скальте зубы юные!

Нет бы скальда поберечь

за глаза его безумные

и фарфоровую речь!

Съеду я куда-нибудь в район

Там, в густом тропическом саду,

я, пожалуй, как-нибудь сойду

сказать: «Не дай мне Бог сойти с ума».

Чудовищна застывшая личина

и неприятны жёлтые дома.

Зато, когда подобие ГУЛАГа

и в доме шмон, – какое это благо

глядеть и ничего не понимать!

В жёлтой прессе – перечень разборок.

Общество – бессмысленная гадина —

давит тех, кто мил тебе и дорог.

Поселить бы их в отдельной рощице

где-нибудь в районе Балашова…

И возникнет маленькое общество —

точное подобие большого.

хотя обычно по менту на рыло.

Остолбенел. Накрыла немота.

Потом надежда робкая накрыла.

Неужто впрямь? Неужто белокрыло

взбурлило небо, и легла, крута,

архангела разящая пята?

Слабо лягавым против Гавриила.

Его пята – надгробная плита.

А ты мне что намедни говорила?

Мол, не молись, не выйдет ни черта…

Ты погляди, какая лепота!

И улица лежит, не пронята

ни трелию, ни топотом мента.

сиди и пей себе коньяк

за то, что жизнь проходит мимо,

как невнимательный маньяк.

аж плахи трещали.

Это кем же мы были,

если нас запрещали?

Это кем же мы стали,

если нас разрешили?

Ни бунтарь, ни обыватель.

Ни пощечин, ни объятий.

Ни конфузий, ни побед.

И сидишь – незнамо кто,

ну а там одно и то же,

то есть то же, но не то.

осень красок наметала:

от незрелого лимона

до румяного металла!

Этот лист как будто в мыле,

При использовании книги "Чёртова сова" автора Евгений Лукин активная ссылка вида: читать книгу Чёртова сова обязательна.

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

Источник:

bookz.ru

Евгений Лукин Чёртова Сова в городе Астрахань

В данном каталоге вы всегда сможете найти Евгений Лукин Чёртова Сова по доступной стоимости, сравнить цены, а также изучить похожие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и обзорами товара. Транспортировка производится в любой населённый пункт РФ, например: Астрахань, Самара, Набережные Челны.